Выпуск № 5 (342) | 1967 - страница 19

явился очерк о Курте Л. Мазеля. В 1934 году опубликован первый том «Очерков по истории теоретического музыкознания» И. Рыжкина и Л. Мазеля (второй том вышел в 1939 году). Крупное значение этих и подобных работ несомненно. Изучение наследия музыкальной науки диктовалось назревшими потребностями времени: насущно необходимо было накопление отмеченных выше конкретных наблюдений. Они обычно ускользали из поля зрения авторов традиционных учебников, а в антитрадиционных концепциях заслонялись общей проблематикой. Но таких наблюдений было немало в работах крупнейших европейских теоретиков XIX–XX веков. Их умножали наши отечественные исследователи-современники. Достижения функциональной школы Римана творчески развивали у Г. Катуар и Ю. Тюлин: в книге последнего «Учение о гармонии» (1937) уже кратко излагалась «теория переменных функций». Динамически-процессуальная концепция Асафьева была во многом родственна Курту, при этом содержала принципиально новые черты. Помню, какое сильное впечатление и какой приток новых данных принесло первое чтение работ Асафьева. В 1930 году в нашем распоряжении находился уже первый том его труда «Музыкальная форма как процесс», идеи которого намечались еще в статье 1923 года «Ценность музыки» (сборник «De Musica»). Исключительный дар Асафьева-мыслителя, его способность улавливать закономерности музыкального «процесса», лежащие много глубже формальных схем, как мне кажется, ярче воспринимались в его анализах, чем в чисто теоретических работах (видимо потому, что в последних Асафьев не был свободен от распространенной тогда тенденции «начинать все сначала» и ставить во главу угла какой-нибудь один, совершенно новый руководящий принцип).

Думаю, не только мне, но и многим музы-

кантам запомнились первые лекции и первые аналитические очерки В. Цуккермана. Их особенностью было естественное сочетание научности и художественного артистизма. Теоретическая сторона не разбухала, не делалась громоздкой и подавляющей, «артистическая» никогда не становилась навязчиво субъективной; во всем было чувство меры, какое-то особое изящество, свойственное вообще натуре Цуккермана. Ему отлично удавалось (и поныне удается) переводить на язык афористических формул то, что обычно не включалось в теорию музыки: структуру и выразительный смысл отдельных оборотов или комплексов, особенности некоторых «ситуаций» в развитии музыкальной мысли и т. д. Многочисленные подобные наблюдения очень быстро приобретали характер терминов и получали широкое распространение («динамическая реприза», «тематический предвестник», «лирическое опевание» и др.). В 1933 году был опубликован блестящий аналитический этюд Цуккермана о «Садко», за ним последовали многие ныне широко известные его работы о Чайковском, Глинке, Римском-Корсакове, Шопене, о музыкальных жанрах и формах. С работами Цуккермана, так же как и Асафьева, более всего связано зарождение и начало развития у нас того типа анализа, который часто называют «комплексным» или «целостным». Этот род анализа, где исключительное значение приобретало осознание мало изученных глубинных закономерностей музыки, требовал настойчивой и новаторской по духу разработки всех областей теоретического музыкознания.

В русле этих исканий и проявил себя на рубеже 30-х годов Л. Мазель.

∗

Примечательно уже первое печатное выступление Мазеля — статья 1929 года «О метротектонизме». Несмотря на внушительный авторитет Г. Конюса (который был к тому же увлекательным и фанатичным пропагандистом своих взглядов), молодой автор разбирает его концепцию со строгой критичностью. Отдавая должное полезной стороне концепции, Л. Мазель, однако, решительно возражает против подмены подлинного анализа музыкальной формы «архитектурными» цифровыми схемами. Он пишет: «...на основе изучения одного элемента не следует строить замкнутую, законченную, а тем более "абсолютную" теорию формы»¹. В статье принципиально важным было внимание к комплексу средств, формирующих музыку; отсюда — и внимание к разным аспектам анализа, а стало быть, и к многообразным достижениям теории музыки в прошлом и настоящем.

Здесь определилась уже очень существенная черта научного мышления Л. Мазеля, последовательное развитие которой можно проследить на протяжении многих лет. Конечно, на молодого ученого очень повлияло общение с его учителями. В музыкальном училище это был Катуар — автор во многом оригинальной, но «непридуманной» концепции, тесно связанной с научной культурой прошлого. В консерватории воздействовали занятия у А. Н. Александрова, для которого характерен пытливый интерес к новому и вместе с тем трезвая критичность¹. В аспирантуре М. Иванов-Борецкий прививал Л. Мазелю вкус к историзму, и в частности к историческому рассмотрению науки о музыке. Это в значительной мере и побудило Л. Мазеля начать работу над историей музыкально-теоретических систем. Упомянутый выше цикл «Очерков» и соответствующий консерваторский курс стали одними из главных достижений его научно-педагогической деятельности.

Своим учителем Л. Мазель считает и Цуккермана, который весьма усилил его интерес к вопросам музыкальной выразительности. Их первой совместной работой был учебный консерваторский курс начала 30-х годов, носивший несколько странное название — «Теоретический практикум».

Книга Л. Мазеля «Фантазия f-moll Шопена»

_________

¹ Л. Мазель. О метротектонизме. «Пролетарский музыкант», 1929, № 7–8, стр. 54.

_________

¹ В статье об Александрове Л. Мазель вспоминает: «Анализируя музыку, Анатолий Николаевич попутно знакомил меня с разными музыкально-теоретическими системами (например, с системой Яворского) и убедительно показывал, как можно использовать положения этих систем в конкретном анализе. Такой метод был для меня новым: в те годы почти каждый теоретик упорно придерживался какой-либо одной из бытовавших тогда теоретических концепций... Лишь в процессе занятий с Александровым мне постепенно стало ясно, что можно рационально использовать в анализе ценные элементы различных систем. «Все хорошо, что помогает понять музыку», — таков был неписаный девиз Анатолия Николаевича, и этот принцип оказал в дальнейшем большое влияние на мою деятельность» («Советская музыка», 1963, № 5, стр. 23). Л. Мазель окончил Московскую консерваторию (по специальности музыковеда) в 1930 году и в том же году — Московский университет по физико-математическому факультету. Эта параллельная специализация не была случайной. Она отразила некоторые склонности и способности молодого ученого и в виде высокой культуры логического мышления наложила своеобразную печать на всю его деятельность. Не случайно к работам Л. Мазеля теперь нередко обращаются исследователи логической структуры языка, кибернетики.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание