Выпуск № 5 (342) | 1967 - страница 24

большую роль в моей творческой и личной жизни. В спектаклях «Евгения Онегина» вместе со мной почти всегда пела партию Татьяны Вера Николаевна Кудрявцева. Она очень импонировала мне как актриса своей неподдельной искренностью, тонкой музыкальной душой, всегда готовой отозваться на настроение партнера. Пела Кудрявцева на сцене уже лет десять, имела в репертуаре свыше двадцати ведущих партий, но каждый раз выходила на сцену трепетная, взволнованная, словно впервые переживая чувства своей героини. При этом меня привлекал подлинный профессионализм ее вокального мастерства. Творческое общение, сходство в чем-то артистических натур, отношения к искусству сблизили нас, и Вера Николаевна стала моей женой, другом и первым советчиком во всем, что связано с музыкой, сценой, пением.

На сцене Театра им. К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, в коллектив которого она органически вошла благодаря своим творческим качествам, Вера Николаевна спела ряд новых партий, всегда с блеском отделывая свои роли.

С глубоким уважением пишу эти строки, так как своим чистым, бескорыстным отношением к театру, неутомимой работоспособностью, самодисциплиной Вера Николаевна поддерживает и во мне постоянную потребность в увлеченном творческом труде. Так она очень поддержала и мое стремление выступить в качестве режиссера на сцене Большого театра.

Я давно мечтал о партии Вертера в одноименной опере Массне. Это, очевидно, запало мне в душу еще со времени пребывания в студии Станиславского, где эта опера шла с участием Н. Печковского. Тогда я слушал ее раза два или три, но в памяти она сохранилась не особенно ярко. После же отъезда Печковского спектакль сошел с афиши. Свое знакомство с оперой Массе я возобновил только в 1929 году в Тбилиси, когда она была поставлена для гастролей Н. Печковского и М. Максаковой (Шарлотта). Это был великолепный ансамбль, и образ Вертера врезался в память своей огромной драматической патетикой, которую вносил Печковский.

И вот раздумывая после «Фра-Дьяволо» о том, какую бы взять новую партию, я вспомнил о «Вертере»... Мне показалось, что, несмотря на некоторый сентиментализм музыки Массне, гётевский герой, его возвышенный романтизм, кристальная чистота и благородство чувств не могут не сказать «своего слова» в воспитании душевной культуры нашей молодежи. Ведь любовь Вертера красива и чиста, а смерть его не пессимистична; в ней выражен протест нового молодого поколения эпохи «бури и натиска» против духовного мещанства, против догматизма и предрассудков бюргерской Германии. Мне думается, что к этой опере у нас сложилось слишком предубежденное отношение.

Когда я высказал дирекции театра свое желание спеть эту партию, мне ответили, что нет свободного режиссера для работы над данным спектаклем. Тогда-то я и предложил себя в качестве постановщика. В качестве музыкального руководителя спектакля мне удалось привлечь М. Жукова, превосходного музыканта, дирижировавшего этой оперой еще в студии Станиславского. Чего лучшего еще можно было желать? Художником мы пригласили талантливого Б. Волкова. К моему счастью, на эту работу в театре смотрели, по традиции, как на «проходную», мало ею интересовались и не мешали работать, но в то же время и не помогали.

Я понимал всю ответственность, которую взял на себя, — в 55 лет впервые спеть эту трудную, во многом драматическую партию, да еще самому поставить ее на сцене филиала Большого театра! Но, как говорится в народной пословице: «Назвался груздем — полезай в кузов!». Мне оставалось только работать и добиваться реализации своего замысла.

На репетицию пришли оба состава исполнителей, в основном — молодежь. Я предупредил:

— Товарищи, прежде всего давайте соблюдать строжайшую дисциплину (должен в скобках заметить, что уже к этому времени творческая дисциплина, когда-то нерушимая в Большом театре, стала изрядно хромать). Если репетиция назначается в десять часов утра, приходите на десять минут раньше. Тогда начнем вовремя и не будем тратить драгоценных минут напрасно. Собранность, готовность к работе обеспечат ее плодотворность.

Быть может, это не всем понравилось. Но потом молодые певцы почувствовали пользу от соблюдения дисциплины и, как казалось, поверили мне.

«Вертер» — опера камерного плана. Здесь нет массовых сцен, хоровых массивов. Весь спектакль по существу держится на двух-трех исполнителях; основным выразительным средством является пение, в котором должна раскрыться «жизнь человеческого духа». В этом заключалась и легкость задачи, и ее сложность. За основу работы я снова взял детальный анализ и проработку вокальной партии с каждым исполнителем, стремясь вместе с ним найти верное самочувствие и повести развитие роли по правильному пути.

Для образа Шарлотты «зерном» была борьба между чувством и долгом, вернее, понятием долга, привитого ей бюргерской моралью. Эта борьба идет с нарастанием к финальной кар-

тине, когда наконец любовь и сознание справедливости берут верх, но поздно... Вертер застрелился. Однако догматизм буржуазной морали побежден. Шарлотта обрела внутреннюю свободу; в этом оптимизм ее образа, как и Вертера. Они бросили вызов замшелому мещанскому миру, дух которого воплощен в образе Альберта. «Зерно» образа Вертера — трагизм одиночества, порожденного разладом с обществом. Отсюда — страстная привязанность к Шарлотте. Любовь — единственное прибежище Вертера, не находящего иного выхода своим богатым силам в окружающем его тесном, душном мире.

Но если у Гёте дана достаточно ясная социальная картина причин страданий молодого Вертера, то у Массне она чрезвычайно сужена. В музыкальном образе Вертера труднее найти разные повороты, разные эмоциональные оттенки. Он — более, если можно так сказать, однокрасочен и поэтому сильнее зависит от характера голоса исполнителя, от качества тембра и звуковой (не силовой) насыщенности. Если к другим партиям можно найти различный подход, поставить в том или ином эпизоде различные задачи, то для Вертера это невозможно. У него чувство всегда на пределе, начиная с первого же ариозо — восторженного гимна природе. Вертер высказывается всегда взволнованно, с пафосом — то восторга, то отчаяния, то глубочайшего трагизма, его натура крайне впечатлительна. Гётевская Шарлотта говорит Вертеру:

— Ах, зачем вы родились таким порывистым, зачем так страстно и упорно увлекаетесь всем, за что бы вы ни брались!

Полнота чувства требует полноты звука. Каждая фраза Вертера предельно экспрессивна и значительна. Это впечатление усугубляется еще плотной оркестровкой. Только в монологе о смерти (второй акт) можно вначале немного сдержать звук — для контраста, чтобы затем передать нарастающее отчаяние. В эпилоге же, конечно, нужно петь мягко, на mezza voce, но на большом внутреннем драматизме. Кульминацией драматической экспрессии образа служит третий акт со знаменитым романсом Вертера.

Меня, как и других исполнителей, очень увлекал спектакль. Зрители тоже охотно его посещали.

Заканчивая разговор о «Вертере», должен сказать, что берясь за его постановку, я был далек от мысли демонстрировать себя как режиссера. Никаких новаторских задач я не ставил, никогда серьезно не рассчитывал на то, чтобы, уйдя со сцены как певец, вернуться на нее — режиссером. Нет, лавры постановщика меня никогда не влекли: для этого нужно иметь иной характер. За постановку «Вертера» я взялся исключительно потому, что хотел получить необходимую свободу для себя как исполнителя. Я просто очень хотел спеть этот спектакль и спеть так, как мне это виделось. В этом мне очень помог М. Жуков, сумевший найти мягкие, выразительные краски для довольно насыщенного оркестра. Это стало возможно при наличии замечательного оркестрового коллектива Большого театра. Наш оркестр умеет слушать певца и чутко соразмерять свое звучание с звуковой силой исполнителя. После ухода на пенсию Жукова спектакль взял в свои руки Б. Хайкин, с которым мне довелось много петь, особенно в последнее десятилетие («Фра-Дьяволо», «Травиата», «Евгений Онегин»). Встреча с Хайкиным для меня очень значительна. Обаятельный, остроумный человек, замечательный музыкант, пластично и чутко руководящий оркестром, он очень отзывчив и доброжелателен к певцам, особенно если чувствует творческую инициативу исполнителя. Поэтому сотрудничество с Хайкиным принесло мне подлинную радость.

Я испытываю большое удовлетворение при мысли, что моей последней, заново сделанной работой в Большом театре, притом вполне самостоятельной, был такой вокально и сценически сложный образ, как романтический герой Гёте. Вертера я пел вплоть до закрытия филиала Большого театра на ремонт (1960 год), после чего его здание, почти целый век послужившее плодотворному развитию и пропаганде русского оперного искусства, было передано... Московскому театру оперетты.

(Продолжение следует)

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание