Наследие

М. Герасимович

М. Е. Салткыков-Щедрин о музыке

Обращаясь к эстетико-критическому наследию Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, поражаешься разносторонности интересов гениального писателя-сатирика, охватывавших и литературу, и музыку, и театр, и живопись.

В своих высказываниях об искусстве Салтыков-Щедрин прежде всего выдвигал вопрос о его общественном назначении. Писатель считал, что предметом художественного творчества должна быть действительность во всей ее сложности и противоречивости. «Жизнь заявляет претензию стать исключительным предметом для искусства, и притом не праздничными, безмятежно-идиллическими и сладостными, но и будничными, горькими, режущими глаза сторонами. Мало того: она претендует, что в этих-то последних сторонах и заключается самая «суть» человеческой поэзии, что игривые ландшафты и надзвездные пространства, хотя и могут еще, по нужде, оставаться более или менее приятными аксессуарами, но действительного, истинно человеческого содержания искусству ни под каким видом дать не могут» (5, 472)¹— писал Салтыков-Щедрин в 1864 году в рецензии на книгу «Новые стихотворения» А. Н. Майкова.

К музыке писатель был очень привязан. По свидетельству его племянницы О. Зубовой, он часто посещал вместе с ее родителями итальянскую оперу, а будучи уже женатым, научился играть на рояле и часто музицировал с отцом Зубовой в четыре руки, относясь к этим занятиям со свойственной ему серьезностью и добросовестностью².

Говоря о трактовке Салтыковым-Щедриным проблем музыки, прежде всего хочется обратить внимание на его отношение к народной песне. «Представлению об отечестве, — писал Салтыков-Щедрин в «Убежище Монрепо» (1878–1879), — соответствует представление о нравах и обычаях, об играх, песнях и плясках, о приметах и суевериях, о пословицах, поговорках, притчах и сказках...» (13, 391). В годы ссылки и службы в провинции писателю довелось близко познакомиться с жизнью народа и его искусством. В последнем Салтыков-Щедрин находил отражение мировоззрения русского крестьянства, свидетельство его творческих сил и духовных возможностей.

Главной особенностью народной песни, по убеждению Салтыкова-Щедрина, является ее реализм. В статье «Стихотворения Кольцова» (1856) писатель отмечал: «...в народных, или, лучше сказать, простонародных песнях, всего чаще слышатся отголоски той будничной жизни, которая со всех сторон охватывает простолюдина» (5, 19). Салтыков-Щедрин видел неразрывную связь народного творчества с трудовой деятельностью человека. Народные песни отражают повседневную крестьянскую работу, волнения и заботы труженика о пашне, об урожае, но в них «эта будничная жизнь кажется нам и оригинальною, и привлекательною!» (5, 19).

Особенно интересна в этой связи рецензия Салтыкова-Щедрина на «Повести» Кохановской (Н. С. Соханской, 1863), где большое внимание он уделяет образу талантливого

_________

Михаил Маркович Герасимович — кандидат филологических наук, старший научный сотрудник НИИ педагогики Министерства просвещения БССР (Минск).

¹ Ссылки на сочинения М. Е. Салтыкова-Щедрина Даются по изданию: М. Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч. в 20-ти т. М., 1965–1977.

В скобках арабскими цифрами обозначаются тома и страницы.

² См.: В. Киселев. Салтыков-Щедрин в подмосковном крае. М., 1970, с. 62.

народного певца Черного. В частности, комментируя исполнение Черным песни «Воздохну, Дунай всколыхну» и реакцию на нее слушателей, писатель отмечает: «Признаемся, мы никогда не могли прочесть это место без сильного внутреннего волнения, и отнюдь не полагаем, чтобы чувство это было лишено своего серьезного значения. Нет, оно объясняется, и объясняется весьма рационально, ибо в основе его лежит не что иное, как внутренняя связь с народною массою...» (5, 375).

Сторонник научного изучения фольклора, Салтыков-Щедрин утверждал национальную самостоятельность народного творчества, обусловленную характером и особенностями жизни данного народа, отвергал нивелирующие принципы некоторых представителей современной ему фольклористики. Он первым указал на чрезмерное пристрастие к «теории заимствования» и в «Дневнике провинциала в Петербурге» (1872) в острой гротескной форме беспощадно высмеял антинаучный характер некоторых трудов, основанных на этой «теории». Он вывел образ исследователя-компаративиста Болиголовы, с увлечением доказывавшего иноземное происхождение «Чижика» («Чижик, чижик! где ты был?!»). Болиголова всю Европу изъездил, пока не убедился, что в «мавританском подлиннике именно сказано: «на Гвадалквивире воду пил» (10, 406). Этот горе-ученый утверждал. что после его изысканий от самобытности русского народного творчества «камня на камне не останется» (10, 406).

Высмеивая компаративистов, Салтыков-Щедрин одновременно резко выступает против некоторых общетеоретических воззрений славянофилов. Полемика коснулась и проблем народного творчества. «По мнению теоретиков национального искусства, — писал он в статье «Стихотворения Кольцова», — в этой жизни нет (читай: не должно быть) ни диссонансов, ни фальшивых звуков. Смотрите, говорят они, какое смирение, какая чистота семейных нравов, какое уважение к приговорам искусства, какая вера в провидение! Вслушайтесь в народную песню — там изображается, например, жена, которую бросил муж, но она не волнуется этим, она не эманципируется, как женщина, изуродованная цивилизацией; нет, она с терпением и верою ждет, пока буйное разгулье мужа кончится» (5, 15). Этому взгляду писатель противопоставляет реалистические мотивы русских песен, изображающих тяжесть подневольной жизни и уродливость семейных отношений при крепостном праве: «Любопытно было бы горячие панегирики чистоте семейных нравов <сравнить> с целым циклом песен, в которых преимущественно говорится о совсем недвусмысленных отношениях старого свекра к молодой невестке, где слышатся беспрестанные жалобы на свекровь-злодейку, на золовок и т. д.» (5, 16).

Подобно многим своим современникам, Салтыков-Щедрин активно борется за чистоту фольклора, понимаемого им как сфера собственно крестьянской песенности. Поэтому с болью в сердце говорит он о проникновении в деревню городского мещанского романса, так называемых «цыганских» песен.

В статье «В деревне» (1863) Салтыков-Щедрин характеризует изменения в народном творчестве подмосковной деревни в пореформенный период: «...поговорим о забавах и увеселениях... Самое видное место в этих забавах занимает хоровод, но песня уже поется не та, какая певалась в бывалые времена. Нет ни «Веселой беседушки, где батюшка поет», ни «Дуная», ни «За морем за синим»; место их заступили: «Ты, Настасья, ты, Настасья!», «Он меня разлюбил!», «Ты не поверишь!» и прочая чепуха в этом роде. Очевидно, что галиматья эта занесена в деревни фабричными молодцами, которые не один раз на своем веку наслаждались пением московских цыган. Поются эти романсы отвратительно, и со всевозможными коверканиями» (6, 467–468).

*

Музыкальные вкусы Салтыкова-Щедрина в области профессионального композиторского творчества формировались прежде всего на героико-романтической итальянской и французской опере. В произведениях писателя, носящих более или менее автобиографический характер, часто упоминаются сочинения Россини, Беллини, Мейербера («Вильгельм Телль», «Норма», «Пуритане», «Гугеноты», «Пророк»).

Надо сказать, что в литературном творчестве влияние романтизма на Салтыкова-Щедрина было очень кратковременным и преходящим. В начале 40-х годов, в юношеском возрасте, он написал несколько подражательных стихотворений в романтическом духе. Одно из них — «Музыка». Но уже в первой повести «Противоречия» (1847), характеризуя литературные опыты ГрашиБедрягина и Пети Мараева, сатирик пародирует мрачно-романтическую тематику собственных лицейских опусов; в «Запутанном деле» (1848) он выводит поэта Алексиса Звонского, в лице которого осуждает бесплодную созерцательность quasi-романтической поэзии. А вот музыкальные вкусы Салтыкова-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Наследие

М. Герасимович

М. Е. Салткыков-Щедрин о музыке

*

Содержание