Выпуск № 12 (433) | 1974 - страница 30

Слушать Довженко я мог многие часы подряд. И голос его слышу сейчас ясно, ясно. Многое, конечно, не удержалось в памяти. Но вот одно помню до сих пор так отчетливо, будто было это не тридцать с лишним лет назад, а совсем, совсем недавно...

Спрашивал я, конечно, Александра Петровича о том, что он собирается после «Щорса» делать. Говорил Довженко о «Тарасе Бульбе». Говорил, как о мечте своей жизни. Но особенно оживлялся, вспоминая неосуществленные свои комедийные замыслы. Человек и художник, наделенный острым и своеобразным чувством юмора, Довженко был, кажется, с первых шагов своей кинодеятельности, убежден, что будет создавать чуть ли не преимущественно кинокомедии. Но другие, более масштабные задачи все время отвлекали его от почти уже законченных сценариев и ни один из своих комедийных замыслов он так и не осуществил.

Тем с большей охотой он рассказывал о них, когда складывалась подходящая обстановка и находился хоть один слушатель, способный оценить настоящий юмор. Во мне, очевидно, он почувствовал такого слушателя и в первую же нашу прогулку в Яреськах заговорил о киносценарии, известном сейчас под названием «Царь». Тогда, рассказывая об этом сценарии, он называл его «Царь и Солдат», а пожалуй, еще чаще — «Солдат и Царь».

Солдат был центром фильма, его идейной и сюжетной основой. В нем Довженко хотел показать острый конфликт между психологией, как он говорил, «нормального» человека и обстоятельствами военного времени. Нормальный человек рожден для жизни, для радости, для красоты, для творчества, а не для войны, смерти, уродства и разрушения. Войну можно оправдать лишь в том случае, если она защищает право человека на жизнь и творчество, отвоевывает ему это право. Война, показанная в «Царе», ничего не отвоевывает Солдату, а отнимает у него все, прежде всего право смотреть на жизнь глазами «нормального» (!) человека. Отсюда острейшие, трагикомические конфликты, один парадоксальнее другого.

...Жил в селе хороший, добрый парубок, любил хорошую, добрую дивчину. Забрали парубка в царскую армию, отняли у него все: родное село, семью, любимую дивчину...

...Стал парубок Солдатом. Весь изменился снаружи, а изнутри остался таким, каким был раньше. Форма — военная, нутро штатское...

...Ведет себя Солдат, как вел всегда в селе — там это было хорошо, естественно, а здесь, в армии, оказалось очень плохо и совсем неестественно...

...Солдат пытается отвоевать себе право оставаться «нормальным», а унтер-офицер обрушивает на него штраф за штрафом, наказание за наказанием, гауптвахту за гауптвахтой. И все нормально, все по уставу...

...Солдат изнемогает от тщетных попыток найти хоть какое-то подобие равновесия между очень «своим» нутром и очень «чужой» формой. Но находит его только во сне...

...Приезжает в полк Царь. Будет производить смотр. Это и увидел Солдат во сне. И еще увидел, как Царь, приняв у него из рук жалобу на унтер-офицера, наказал его, а Солдату спасибо сказал...

...Всю ночь накануне смотра пишет Солдат жалобу на унтер-офицера...

...Стоит Солдат в строю. В одной руке ружье с блестящим, примкнутым штыком, в другой — скомканный, намокший в потной от волнения руке,— листок бумаги, исписанный прошением...

...Царь идет вдоль строя. Подходит к Солдату. Если не вручить ему сейчас этот листок — никогда более не представится такого счастливого случая. Царь прошел мимо Солдата. Надо решаться...

...С выражением отчаянной решимости на лице Солдат выскакивает из строя. В одной руке — ружье наперевес, в другой — бумажка. Увидев направленный на него штык, Царь, скорчившись от страха, побежал вдоль строя. Солдат не думая ни о чем, кроме захлестнувшего его желания довести до конца задуманное дело, — побежал за Царем...

...«Стреляй!» — команда повисла в воздухе. Никто, даже сам офицер, истерически повторяющий ее, не решается привести ее в исполнение. Застрелить Солдата легко. Но и Царя подстрелить заодно не трудно...

...Бежит безоружный Царь, бежит за ним с ружьем наперевес Солдат. Впереди на ржавых петлях навешенная дверь солдатского отхожего места. Помазанник божий скрывается за дверью. Оттуда, на ходу подтягивая штаны, выбегают перепуганные солдаты...

...Приговорили Солдата к смертной казни через повешение и двое конвойных повели его к месту казни. У одного в руках веревка с петлей. По дороге — бурная река. Солдат поскользнулся на узеньких мостках и упал в воду. Захлебнулся и начал тонуть. Конвойный кинул ему веревку с петлей на конце. Солдат отчаянно борется с течением, и, наконец, хватается за петлю...

...Стоит Солдат у виселицы. Над головой болтается петля, только что спасшая ему жизнь, а сейчас уже готовая лишить его этой

жизни. Офицер читает приговор. Выслушал Солдат и неожиданно для себя запел «Боже, Царя храни!»...

...И вдруг заметил, что все вокруг замерли в торжественной неподвижности. Солдат поет и вспоминает, что по уставу во время исполнения царского гимна нельзя производить ни экзекуцию, ни казнь. Солдат хрипит, но продолжает петь. Озверевшие глаза офицера впиваются в Солдата, требуют, чтобы он замолчал. Солдат синеет от натуги, сипит, но поет...

...Но петь вечно нельзя. Солдат понимает это, ищет выход и находит его: в нескольких шагах — высокий забор. Если разбежаться — можно перепрыгнуть...

...Рывок из-под петли, прыжок и Солдат срывается с забора. По команде «Коли!» — один из конвойных с такой силой вонзает штык в забор, мимо ловко увернувшегося Солдата, что вытащить уже не может. Солдат вскакивает на штык, как на ступеньку и перелетает через забор...

...Солдат встает на ноги. Вокруг роскошный сад, прекрасные цветы. Он идет по дорожке и вдруг — перед ним Царь. Солдат не знал, что сад за забором окружает царскую ставку. Узнав Солдата, Царь снова стремительно убегает от него...

...Наконец, Солдат попадает на передовую позицию. Его посылают в разведку. Он идет по территории противника, как раньше ходил гулять по полю,— даже не догадываясь, что должен остаться незамеченным. Наткнувшись на вражеского солдата, делает вид, что собирает цветы...

...Решает сдаться в плен, но сдается неприятельскому солдату, который тоже решил сдаться. Долго сдаются друг другу. В конце концов наш Солдат соглашается взять в плен неприятельского солдата и приводит его в распоряжение своего полка...

...Совершая свой «подвиг разведчика», Солдат нарушил какие-то правила устава. Его наказывают и отправляют на кухню полевого лазарета...

...В первый же день Солдат делает что-то, чего делать нельзя было, и повара жестоко избили его...

...В лазарете волнение — сейчас должен приехать Царь. Солдату наспех перевязывают разбитую голову и укладывают на первую попавшуюся свободную койку...

...Царь входит в палату. Видит свежую кровь на бинтах. «Вот настоящий герой!» — и прикрепляет на грудь Солдата Георгиевский крест...

Рассказывал Довженко своего «Царя» на берегу Псёла несколько дней, понемногу. Так пьют хорошее, вкусное вино — смакуя каждый глоток. И я почувствовал, что он очень дорожит этим сценарием, дорожит не только, как автор-драматург, но и как автор-рассказчик, «смакующий» каждый поворот мысли, каждое слово, каждую интонацию.

Увы, в моем схематичном пересказе очень многое из неповторимо-довженковского своеобразия рассказа неизбежно исчезло. Исчезла, конечно, и замечательная довженковская улыбка, сопровождавшая самые острые и неправдоподобно-комедийные моменты рассказа.

Для меня воспоминания о Яреськах с поэтической природой, какой я никогда, нигде больше не видел, навсегда слились с воспоминаниями об Александре Петровиче — рассказчике, каких я тоже никогда и нигде больше не встречал...

Вскоре Александр Петрович заболел и в работе над «Щорсом» произошла новая задержка. Но я, сидя в Москве, продолжал, понемногу писать музыку и даже послал в Киев «Песню курсантов», которая должна была завершать фильм и которой Довженко придавал очень большое значение.

Вскоре я получил письмо:

Дорогой Дмитрий Борисович и композитор,

Сообщаю Вам, что песня нравится нам местами. Местами же она не нравится. Это мнение директора и всех членов группы. Моего мнения я не высказываю, т. к. согласно многократным, по любому поводу свидетельствованиям моей жены и сорежиссера Юлии Солнцевой, я в музыке не понимаю, и что вообще, если с моими мнениями «считаться», то разве — наоборот. А так как в данном случае мне песня нравится тоже местами, то я молчу. Было бы хорошо, если бы Вы приехали. Что-то с песней надо делать. Вам это подробно и с полным знанием музыкально-вокального дела расскажет Юлия Ипполитовна. Поэтому и несовершенное письмо мое к Вам я прошу рассматривать, как повод для выражения Вам моего уважения и почтения. Как жаль, что Вы не в Киеве.

Будьте здоровы и благополучны

А. Довженко

1938–23–VIII

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание