ПОРТРЕТЫ

К. Кондрашин

Большой мастер

Говоря о Борисе Эммануиловиче Хайкине и пытаясь проанализировать какие-то разные стороны его деятельности, я ловлю себя на том, что с трудом могу это сделать. Сорок два года близкого знакомства, перешедшего затем в дружбу, слишком большой срок для того, чтобы легко рассечь совместно пережитое и оценить все явления сепаратно. И все же попытаюсь рассказать о Борисе Эммануиловиче, педагоге, руководителе театра и, наконец, просто коллеге, дирижере с полувековым опытом.

Начну с педагога. Осенью 1932 года я поступал в Московскую консерваторию на дирижерский факультет. Мне было тогда восемнадцать лет, и я выглядел почти подростком рядом со «стариками», какими мне тогда казались другие абитуриенты, уже окончившие консерваторию по классу фортепиано или композиции. Правда, разница между нами была всего в восемь-девять лет, но тогда она мне представлялась громадной, и я все время как бы ощущал на себе их косые взгляды: «Что это еще за юный пионер?».

В комиссии были люди, которых я до тех пор видел в основном только со спины. Уже известные дирижеры. Из них: наибольшую боязнь у меня вызывал Борис Эммануилович

Хайкин, несмотря на молодость уже имевший звание профессора, дирижер Оперного театра-студии имени К. С. Станиславского, часто выступавший также с симфоническими концертами. Я знал, что всего несколько лет назад он с отличием окончил Московскую консерваторию по классу Н. Малько и К. Сараджева и быстро завоевал популярность, будучи ярким представителем молодой советской дирижерской школы — первого выпуска недавно организованного дирижерского факультета.

Не помню, что я дирижировал на экзамене. Помню только, что когда мне дали прочесть по партитуре вальс из Пятой симфонии Чайковского и я довольно бойко сыграл на рояле начало, Борис Эммануилович встал с места, подошел ко мне и, перевернув несколько страниц, попросил сыграть перекличку кларнетов и флейт из среднего эпизода. Из-за неудобного транспорта «in А» мне пришлось несколько раз остановиться, но самый «страшный» дирижер мягко поправил меня, и я, почувствовав его доброжелательность, одолел это место. Через несколько дней я узнал, что принят в число студентов и именно в класс Хайкина.

С Борисом Эммануиловичем мы жили неподалеку друг от друга: я — на Зубовской площади, а он — через одну остановку, на Смоленском бульваре (тогда еще существовавшем). Уроки проходили два раза в неделю, от девяти до двенадцати утра. Кроме меня, в классе были С. Делициев, Ю. Муромцев, Р. Миронович и А. Долгушин. Наш учитель предпочитал одновременное присутствие на уроке всех студентов, так как часто подолгу занимаясь с одним, справедливо считал, что одновременно учит и остальных. К тому же, большинство студентов были отличными пианистами, и четырехручные переложения играли сами.

Поскольку Хайкин всю свою жизнь, и тогда и потом, был перегружен работой, дирижировал многими спектаклями, которые кончались за полночь (ведь тогда они начинались в восемь часов вечера), вполне извинительно, что на занятия он иногда опаздывал. Поэтому мне от имени класса было поручено «доставлять» педагога, используя свою территориальную близость к его жилищу.

Утром я терпеливо ждал до половины девятого, а затем звонил Борису Эммануиловичу по телефону. После долгой паузы в трубке раздавался сонный голос. Отлично понимая, что разбудил его, преодолевая смущение, я тем не менее нарочито бодрым голосом говорил что-нибудь вроде: «Борис Эммануилович, Вы уже готовы? Я выхожу и через десять минут жду Вас у Вашего подъезда».

Поставив таким образом педагога перед фактом, я в течение получаса терпеливо прогуливался перед его домом, а иногда, набравшись смелости, даже поднимался на шестой этаж и, застав профессора в мыльной пене с недобритой щекой, топтался в передней, прекрасно понимая, что действую ему на нервы, но все-таки пытаясь всячески ускорить процесс собирания. Наконец мы отправлялись к Зубовской площади (разумеется, было уже далеко за девять). Возникала проблема транспорта. Поездка до Никитских ворот на трамвае занимала пятнадцать минут, да еще пять минут требовалось на то, чтобы дойти до консерватории. Но в то время в Москве появились первые такси, и на Зубовской площади была как раз их стоянка. Подъезжали они редко, и поэтому очереди не было. Как же не соблазниться надеждой, что нам повезет, и такси подойдет вот-вот? И мы становились возле стоянки и ожидали машины по полчаса, а то и больше. Зато доезжали до дверей консерватории за пять минут.

Я рассказываю об этом так подробно для того, чтобы, во-первых, подчеркнуть молодость нашего педагога, который был всего на девять лет старше меня и фактически одногодком большинства своих учеников. А во-вторых, эти минуты нашего общения (пока мы ждали машины) были наполнены беседами на музыкальные и общечеловеческие темы, и они-то, конечно, больше всего содействовали моему формированию как музыканта и позволили оценить личность моего педагога.

Классные занятия Хайкина проходили очень интересно, хотя иногда его и требовалось «расшевелить». Чувствовалось порой, что какие-то неприятности или театральные неурядицы его беспокоили, и он на уроках мысленно отвлекался. Тогда нарочитая «промашка» или каверзный вопрос возвращали его к действительности, и он активно включался в урок, сверкая фейерверками остроумия и художественных аналогий. Самым ценным в его педагогической системе было стимулирование в студентах образного мышления — черта, видимо, развитая в нем многолетней работой в оперном театре и общением с К. С. Станиславским. Помню, по поводу начала «Франчески» он говорил: «Ощутите первый удар там-тама с форшлагом басов как провал в подземелье — нечто вроде резкого пикирования лифта». А в связи с началом Allegro vivo ⁶/₈ — «Вообразите клубы дыма, стелющиеся по земле, и иногда прорывающиеся протуберанцы пламени» (флейты со своими хроматизмами) .

Собственно мануальной техникой, оторванно от изучаемого произведения, Борис Эмма-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ПОРТРЕТЫ

К. Кондрашин

Большой мастер

Содержание