Выпуск № 12 (433) | 1974 - страница 50

нуилович с нами не занимался, но порой подсказывал приемы, соответствующие характеру музыки. Помню, как он обрушился на кого-то из нас, когда тот снял замирающий аккорд в последнем такте «Смерти Изольды» каким-то капельмейстерским жестом, с эффектным выбросом рук «на публику». «Вы зачеркнули все двадцать минут музыки, звучащей до этого, — укорял он студента. — Держите публику в напряжении, пусть она боится захлопать — это наивысшая награда исполнителю!».

Хайкин никогда не навязывал нам своей трактовки изучаемого сочинения. А в случаях явного абсурда некоторых наших интерпретаций говорил только: «Я с этим не согласен, уверен, что позже Вы поймете свою неправоту».

Репертуар наших занятий складывался из классических симфоний и русской музыки начала XX века. Из современных композиторов мы изучали Д. Шостаковича (Первая симфония), С. Прокофьева (фортепианные концерты и ранние опусы), некоторые сочинения И. Стравинского (до «Весны») и Н. Мясковского. Оперной музыкой занимались в классе меньше (оперная студия консерватории тогда только зарождалась), но специфику работы дирижера в опере мы освоили очень хорошо: Борис Эммануилович дал нам возможность посещать спектакли Театра имени К. С. Станиславского, которыми он дирижировал. Мы сидели в оркестре слева, за контрабасами, и следили по партитуре. Так как Хайкин вел почти весь репертуар, мы досконально изучили «Пиковую даму», «Евгения Онегина». «Бориса Годунова», «Севильского цирюльника», «Майскую ночь» и т. д. Оркестранты над нами подшучивали: «Дирижата пришли», «Хайкинята уже здесь?».

Кроме классных занятий наш педагог часто вместе с нами отправлялся в Большой зал на репетиции приезжавших на гастроли в Советский Союз прославленных дирижеров: Эриха Клайбера, Отто Клемперера, Альберта Коутса. Последний, по личной просьбе Хайкина, даже провел урок с нашим классом. На этом уроке мне довелось дирижировать второй частью «Шехеразады». Коутс, отличавшийся виртуозной техникой, с удовольствием показывал интересные дирижерские приемы. В заключение, опять же по просьбе Бориса Эммануиловича, продемонстрировал нам любопытный «кунштюк» — продирижировал увертюру «Кармен» сначала на два, потом на раз, а затем по два такта на один жест, сохраняя при этом полностью фактуру и характер музыки.

Из вышесказанного видно, что Хайкин во главу угла своих занятий ставил не формальную технологию дирижера, а постижение им психологической стороны музыки. Естественно, что на первых порах в мануальных движениях мы копировали своего педагога. Но постепенно, по мере развития индивидуального начала в каждом из нас, мы, благодаря ненавязчивой педагогической манере нашего руководителя, быстро избавлялись от подражательности. Поэтому все ученики Хайкина дирижируют внешне непохоже друг на друга, каждый использует наилучшим образом свои технические возможности для раскрытия содержания музыки (а этому наш педагог больше всего и учил нас).

Осенью 1936 года Хайкин был назначен главным дирижером Ленинградского Малого оперного театра. В январе 1937 года, экстерном окончив консерваторию, я, по его приглашению, стал дирижером этого театра и тоже переехал в Ленинград.

Прежний руководитель МАЛЕГОТа С. Самосуд, переведенный в Большой театр, создал коллектив, который справедливо окрестили «лабораторией советской оперы». Перед Хайкиным стояла нелегкая задача — приняв этот коллектив из рук такого сильного организатора и яркого художника, продолжить его линию, внести в нее свое индивидуальное начало, преодолев негласный, но ощутимый антагонизм ленинградцев к назначенному «свыше» москвичу.

Уже через полгода, к моменту моего приезда в Ленинград, я почувствовал, что мой педагог завоевал симпатии коллектива, избрав правильный путь. Традиции театра в вопросах репертуарной политики были продолжены, темпы выпуска спектаклей даже ускорены: так, уже на третий год работы Хайкина театр выпустил за сезон 1938/39 года четыре премьеры: три оперы и один балет. По-прежнему советский репертуар определял лицо театра, но к произведениям ленинградских композиторов — В. Желобинского, И. Дзержинского и других — прибавилась опера москвича Д. Кабалевского «Кола Брюньон». Для осуществления постановок были приглашены крупнейшие по тому времени режиссеры Москвы и Ленинграда — Б. Зон, И. Шлепянов, С. Бирман. «Проданную невесту» Сметаны готовил Фриц Штидри, бывший тогда главным дирижером Ленинградской филармонии, оформляли премьеры такие крупнейшие художники, как В. Дмитриев, Ю. Пименов.

Наряду с привлечением крупнейших мастеров, Хайкин смело выдвигал и молодежь, пригласив в театр никому неизвестного автора этих строк и начинающего тогда свою дирижерскую карьеру Э. Грикурова. «Проданную

невесту» ставил молодой режиссер Н. Горяинов.

По инициативе главного дирижера театр через некоторое время расширил и классический репертуар, осуществив постановку «Бориса Годунова» в оригинальной редакции, «Черевичек», «Девушки с Запада», «Фальстафа». Большой интерес вызвала серьезная и академически тщательная постановка «Цыганского барона». Но линия пропаганды советской музыки оставалась генеральной. Свет рампы увидели «Помпадуры» А. Пащенко, «Сказка о Балде» М. Чулаки, «Мать» В. Желобинского.

Началась война, и театр эвакуировали в Оренбург (тогда Чкалов) — город, где раньше никогда не было оперы. Директора театра сразу же мобилизовали в армию, на его место Комитет по делам искусств назначил Хайкина, разумеется, по совместительству с художественным руководством коллективом. В труднейших условиях (площадка, предоставленная нам, имела зеркало сцены в семь метров (!), артисты не были обеспечены жильем и т. д.) он сумел быстро наладить работу театра, сделав его необходимым звеном в культурной жизни большого города. Очень скоро был возобновлен почти весь репертуар. Спектакли шли зачастую с минимумом декораций. но на высочайшем музыкальном уровне. По заказу театра композитор В. Волошинов, эвакуированный с нами из Ленинграда, начал сочинять оперу на военный сюжет — «Сильнее смерти», а театр «поточным» методом репетировал ее по мере сочинения, и премьера вышла в кратчайший срок. Была поставлена и одноактная опера М. Черемухина «Калинка» (тоже на тему Отечественной войны), на афише появились ранее не шедшие произведения классического репертуара. За короткое время театр восстановил свой довоенный темп работы, и в этом была безусловная заслуга Хайкина, сумевшего создать для каждого наилучшую творческую атмосферу, заинтересовать труппу перспективами новых постановок, не давая остыть энтузиазму, всегда отличавшему ленинградцев, и этот коллектив в особенности. Параллельно Хайкин организовал регулярные симфонические концерты силами театрального оркестра, проявляя свой истинный талант мастера-дирижера, затрачивая огромные силы и на такое «прозаическое» дело, как добывание нотного материала в условиях военного времени.

К сожалению, ничего не могу написать о двенадцати годах работы Бориса Эммануиловича главным дирижером Ленинградского театра имени Кирова, куда его перевели уже после моего отъезда из Оренбурга. Встретились мы с ним снова уже в Москве в 1955 году. Он вернулся в столицу, в связи с приглашением на пост дирижера Большого театра, где тогда работал и я. И здесь начался наш третий этап общения — в качестве коллег-дирижеров. Наши отношения перешли в близкую личную и творческую дружбу, что позволяет мне подытожить многие совместно пережитые нами годы творческих радостей и всяческих испытаний попыткой нарисовать хотя бы эскизный портрет этого виднейшего мастера советской школы.

Дарование Хайкина заключает в себе комплекс специфических качеств, необходимых дирижеру. Это соединение природных музыкальных данных (абсолютный слух, безупречный вкус, развитое чувство формы и т. д.) и большой общечеловеческой культуры со специфически дирижерской способностью воздействия на исполнителей. Это позволяет ему без особых усилий заражать своими намерениями музыкантов так, что они реализуют его творческий план, как свой собственный. Многочисленные выступления Хайкина на симфонической эстраде позволяют говорить о нем и как о крупнейшем симфоническом дирижере. Думаю, я не ошибусь, определив его подход к интерпретации любой музыки как раскрытие идей произведения через образное видение. Отсюда взаимосвязь его оперных и чисто симфонических интерпретаций. Недаром больше всего ему удаются психологически насыщенные симфонические полотна и полные симфонизма оперные произведения его любимого композитора Чайковского.

Дирижерская техника Бориса Эммануиловича на первый взгляд весьма скупа. Он не работает «на публику», его жест не размашист, но предельно четок и ясен. На репетициях он немногословен, его замечания конкретны и касаются только того, что нельзя показать руками. Правда, иногда он позволяет себе дать волю своему неисчерпаемому юмору, но это только приносит необходимую при насыщенной работе разрядку. Музыканты и артисты любят работать с ним, зная, что увидят за пультом доброжелательного помощника и авторитетного учителя.

Умение аналитически мыслить и логически излагать свои обобщения позволяют ему с успехом регулярно выступать в прессе по многим вопросам музыкального искусства.

В свои семьдесят лет Хайкин полон сил, продолжает с успехом выступать и в опере, и в симфонических концертах. Его мастерство аккомпанемента общепризнано, и наши лучшие исполнители с удовольствием выступают с ним. Высокий профессионализм позволяет

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание