Выпуск № 12 (433) | 1974 - страница 29

многих моих сочинениях, куда они постоянно просачивались даже без моего ведома, если и не на равных правах с интонациями русскими, то, во всяком случае, вслед за ними.

Так, подаренный Александром Петровичем сборник возродил мой интерес и любовь к украинской народной песне, укрепившиеся и расширившиеся под непосредственным влиянием Довженко в атмосфере увлекательной работы над «Щорсом». Надо ли говорить, как благодарен я за это Александру Петровичу!..

Если Вам приходилось подъезжать к Киеву со стороны Москвы, то, вероятно, когда поезд приближался после Дарницы к Днепру, и, замедлив ход, проходил сквозь кружево железнодорожного моста, вы восхищенно любовались облепившими высокий холм над Днепром, с правой стороны по движению поезда, многокупольными постройками Киево-Печерской лавры, щедро, особенно в солнечные дни, являющей миру свою сказочную красоту и богатство.

Впервые в жизни увидев эту красоту своими глазами, я был так поражен ею, что, конечно, не заметил маленькой, в сравнении с масштабами лавры, полузаросшей зеленью дачи, венчавшей другой холм, поближе к мосту. Сегодня этой дачи уже нет: во время оккупации Киева фашисты устроили в ней не то штаб, не то офицерский клуб и при отступлении сожгли.

А в ту солнечную, прозрачную весну 1937 года две комнаты на этой даче, принадлежавшей известному медику — профессору Чайке, киевская киностудия предоставила мне. Я знал, что съемки «Щорса» только еще начались, что до сочинения музыки дело дойдет еще не скоро, но согласился с Довженко, что мне будет полезно «подышать воздухом Украины» уже сейчас, заранее, а не тогда, когда работа будет поглощать все время, все силы и мне придется сидеть в городе, курсируя между гостиницей и киностудией.

Далеко ушло то время, которое я провел на «Зверинце» (так причудливо назывался район Киева, выходивший к высокому берегу Днепра недалеко от лавры), но до сих пор я храню его в памяти, среди самых счастливых и беззаботных дней своей жизни. Дача, в которой я поселился с сынишкой, оказалась в действительности очень большой. Она стояла в огромном саду, охватывавшем почти всю площадь на вершине холма и все его склоны, по которым сбегали дорожки почти до самого Днепра. Сад был насыщен цветами, кустами ягод, фруктовыми деревьями. К осени созревал даже виноград. Из окна, перед которым стоял мой письменный стол, я видел непрерывно меняющую свой облик ленту Днепра, а за приднепровскими лугами — уходящие в бесконечность леса...

Александр Петрович поступил мудро, поселив меня на этой даче: прожить здесь несколько месяцев и не полюбить Украину было просто невозможно! Он это знал и оказался прав. Сам он был занят на съемках и мы с ним в ту пору виделись редко. Он чувствовал, что я покорен Украиной и, кажется, это его радовало. Большего он от меня пока ничего не ждал и не требовал.

А я сочетал, казалось бы, несочетаемое. Дыша дивным украинским воздухом и готовясь к работе над «Щорсом» я, не теряя времени, засел за партитуру законченной, к тому времени оперы «Кола Брюньон», воспевавшей красоту холмов Бургундии, покрытых виноградниками и рассказывающей о радостях и горестях жизнелюбивого народа. А может быть, одно от другого и не так уж далеко по своей внутренней красоте, оптимизму и глубокой народности...

В одну из первых наших встреч с Александром Петровичем на даче над Днепром, он расспрашивал меня о «Брюньоне» и вдруг, вполне неожиданно для меня, не допускающим возражений категорическим тоном сказал, что по окончании работы над кинофильмом я обязательно должен сочинить оперу «Щорс». Мысль эта пришлась мне очень по душе, но я, в свою очередь, выдвинул встречную идею: либретто оперы будет писать Довженко! Не долго раздумывая, Александр

Здесь обдумывалась работа над «Щорсом»

Петрович ответил согласием и даже разрешил мне написать об этом в Малый Ленинградский оперный театр (МАЛЕГОТ), где в предстоящем сезоне была уже объявлена премьера «Кола Брюньона». Спустя недолгое время я получил от главного дирижера театра Б. Э. Хайкина письмо, в котором было написано: «...я докладывал в трехлетием плане (театра) о твоей с Довженко опере “Щорс” и она принята». К сожалению, идея эта осталась неосуществленной. Оперу «Щорс» вскоре написали два композитора почти одновременно — Б. Лятошинский в Киеве и Г. Фарди в Ленинграде. Я с сожалением отказался от этой темы. Довженко написал бы, конечно, превосходное, очень музыкальное и высоко поэтичное либретто!

Кончилось лето 1937 года. Кончилась и осень. К работе над «Щорсом» я не приступал. Съемки затягивались. Александру Петровичу пришлось менять исполнителя заглавной роли. Я понимал, как ему трудно, и вынужден был примириться с тем, что моя работа откладывалась на целый год..

Всю зиму я провел между Москвой и Ленинградом. Мысли о «Щорсе» уступили место заботам и волнениям, связанным с премьерой «Кола Брюньона». Наконец, летом я был вызван телеграммой в Киев. Съемки были в разгаре. Александру Петровичу не терпелось услышать живое звучание фильма. Но, кроме эскизов, я еще ничего не мог ему показать. Монтаж отснятого материала еще не начинался. Я делал обработки народных песен для хора с оркестром, исподволь подбирался к наиболее сложным по музыке эпизодам.

Я уехал отдыхать и лечиться в Кисловодск. За несколько дней до окончания санаторного срока телеграммой Довженко я был снова срочно вызван в Киев. Александр Петрович пригласил меня провести с ним неделю-две в селе Яреськи на реке Псёл — в месте, необычайно им любимом, где он снимал уже несколько своих картин, где знал каждого жителя, как близкого родного человека, и где сейчас собирался произвести некоторые съемки для «Щорса». Он говорил, что проживя некоторое время в этом «классическом» украинском селе и присмотревшись к съемкам, я еще глубже войду в атмосферу фильма. Я, конечно, согласился.

Многое из этой поездки уже забылось. Я не помню, сколько времени я там прожил и где жил (сперва, кажется, в одной хате с Довженко, потом — в соседней). С трудом припоминаю, какие там должны были быть съемки и чем я там вообще занимался. Но с удивительной отчетливостью запомнил все утра, прожитые в этом неописуемо-красивом месте.

Кажется, лишь один раз, встав раньше меня, Александр Петрович уехал на съемку или на место, для съемки подготовленное. Остальные дни он с тоской смотрел, как плотные белые облака, надвигаясь одно за другим, медленно закрывали солнце и, дождавшись, когда оно совсем скрывалось за ними, сквозь зубы негромко произносил: «Опять день пропал...». Я знал заранее, что за этим последует, как выдох: «Ну поехали...».

Втроем (третьим был шофер) мы садились в видавший виды «Газик» и ехали не слишком далеко. Это меня удивляло, так как я знал любовь Довженко к пешим прогулкам (он рассказывал, сколько километров прошагал по Дальнему Востоку). Но потом понял: он не слишком хорошо себя чувствовал и берег сердце. Вскоре все же он не выдержал невероятного напряжения работы и слег.

Обычно целью наших поездок был излюбленный Александром Петровичем уголок высокого берега, с которого открывалась поистине божественной красоты панорама. Иногда спускались совсем близко к воде. А иногда останавливались у разбросанных по высокому берегу каких-то совершенно фантастических ив. Александр Петрович любил эти ивы и великолепно рисовал их, придавая им еще более сказочный вид, чаще всего закручивая словно в неистовом вихре бури... Тут, в хате Довженко, когда он показал мне свои рисунки, я впервые увидел и понял — какой это талантливый художник!

Прогулки наши чаще всего проходили так: шофер, вынув из «Газика» нехитрые рыболовные снасти, отправлялся к воде и самозабвенно предавался рыбной ловле. Александр Петрович садился на траву, обняв руками подогнутые колени или ложился, положив голову на закинутые кверху руки. Я устраивался рядом. Александр Петрович, наглядевшись на небо, на реку, на заречные дали, словно видя их впервые в жизни, начинал говорить.

О том, как говорил Довженко, каким талантливейшим был он рассказчиком, как своеобразна была его интонация и вся манера разговора, как удивительно умел он заставить своего слушателя не только услышать, но и увидеть все, о чем говорил, — обо всем этом я не берусь писать. Те, кто сами слышали Довженко, знают это так же, как я знаю. А рассказать об этом тем, кто никогда не слышал Александра Петровича, я просто не сумею, не найду для этого нужных, достаточно сильных слов.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Здесь обдумывалась работа над «Щорсом»

Содержание