Однако имел ли Гуляев основания для такого вот переосмысления образа? Безусловно, имел. Вспомним хотя бы, как в начале романа характеризует Онегина Пушкин: «Всего, что знал еще Евгений, пересказать мне недосуг», — пишет поэт с явной насмешкой, только что сообщив, что герой его «знал довольно по-латыни, чтоб эпиграфы разбирать», что «имел он счастливый талант… коснуться до всего слегка», что «легко мазурку танцевал и кланялся непринужденно…». И далее Пушкин вопрошает с иронией: «Чего ж вам больше? Свет решил, что он умен и очень мил». А затем поэт детально описывает жизнь «милого повесы», протекавшую в вихре светских удовольствий. «Философ в осьмнадцать лет», который «три часа по крайней мере пред зеркалами проводил», «забав и роскоши дитя» — так красноречиво и недвусмысленно характеризует поэт своего героя в начале повествования. Таким приезжает Онегин и в имение Лариных.

Герой Гуляева в первых сценах телеварианта безразличным взглядом взирает на красоты сельской природы, на взволнованную Татьяну, столь же бездумно наводит пистолет на друга… И только над телом Ленского начинает осознавать цену своего равнодушия. Отсюда начинается тернистый путь сомнений, душевных мучений героя, сменивший гладкую, укатанную дорогу жизни светского денди.

Психологический диапазон, разделяющий Онегина первых и последних сцен оперы, огромен. В финальных сценах Онегин уже совсем иной — глубоко и остро чувствующий, страдающий.

Как показалось, вот этот образ повзрослевшего Онегина еще не во всем удался Гуляеву, особенно в сценах с Татьяной, где артист, пожалуй, иногда излишне порывист и экзальтирован. А вот в сцене с Греминым Гуляев точен. Его Онегин полуслушает своего собеседника, глаза Евгения следят за Татьяной, тяжелое, мрачное лицо выражает сложнейшую гамму чувств: по всей видимости, именно сейчас до конца осознает он всю пагубность поступков, совершенных в молодости.

От этих мрачных мыслей Онегин-Гуляев отвлекается лишь на словах Гремина: «Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю Татьяну…». Ощутив, сколь пылкие чувства вызвала Татьяна в этом сдержанном, волевом человеке, Онегин словно прозревает: «Ужель та самая Татьяна…» — восклицает он, забыв о светской сдержанности и благоразумии.

Онегин — Ю. Гуляев

В целом работа Гуляева кажется бесспорно интересной. Любопытен, повторяю, замысел — возможно дальше развести начальный и финальный образы героя, и, главное, интересна возникающая, может быть, даже помимо воли исполнителя, нравоучительная нотка, словно адресованная, как я уже говорила, иным представителям современной молодежи.

В концертных залах

АВТОРСКИЙ ВЕЧЕР А. КАСЬЯНОВА

В Малом зале консерватории состоялся авторский концерт старейшего русского композитора, горьковчанина Александра Александровича Касьянова. На встречу с ним пришли крупнейшие композиторы, музыковеды, исполнители. И это была не просто дань уважения старейшине русского музыкального искусства. Авторский вечер Касьянова многие ожидали с особым интересом еще потому, что в программу его вошли сочинения, созданные композитором в последние годы и неизвестные или малоизвестные москвичам.

В 1957 году после тяжелой болезни композитора постигло страшное несчастье — глухота. Творческая работа прервалась почти на десятилетие. И вот в 1967 году из-под его пера появляются одно за другим фортепианные соната, баллада, скерцо, двадцать четыре прелюдии. Все они, особенно прелюдии, сразу стали репертуарными.

В прелюдиях много нового, неожиданного для стиля Касьянова. Их интонационная основа интернациональна. Здесь ощущаются то веяния шопеновской и шумановской музыки, то гармоническое родство со Скрябиным, то колористическое богатство и красочность Равеля. И «волжское» в них звучит как многонациональное. Пример тому — Тринадцатая прелюдия на черных клавишах, представляющая собой виртуозную обработку татарской колыбельной песни.

В цикле постоянно используются контрасты настроений, музыкальных образов, различных интонационных пластов. Прелюдиям русским противопоставлены восточные, польские, испанские. Главное же, что привлекает в этой музыке, — богатство эмоционального мира композитора, этическая возвышенность его мыслей, романтическая приподнятость, свежесть отражения самых разнообразных жизненных и художественных впечатлений.

В авторском концерте прозвучали шесть прелюдий. Их исполнила профессор Горьковской консерватории Б. Маранц — одна из первых и самых талантливых пропагандисток всего цикла. Пианистка расположила прелюдии в таком порядке, что получилась как бы сюита, построенная также по принципу контраста. Первую, широкую и светлую, звучащую как торжественное ее открытие, сменила Двадцать вторая (испанская) с присущими ей острыми, дразнящими танцевальными ритмами. Скорбная, драматически развивающаяся тема Десятой прелюдии особенно значительно прозвучала по соседству с поэтично-грациозным вальсом (Семнадцатая прелюдия). Медленной минорной Двенадцатой прелюдии с ее чисто русской печальной задумчивостью хорошо контрастировала очень темпераментная, «скачкообразная» мажорная — Одиннадцатая. В трактовке Маранц эмоциональное богатство этой музыки получило яркое и законченное музыкально-художественное воплощение.

Две прелюдии и балладу уверенно и артистично сыграла аспирантка Горьковской консерватории М. Прудовская. Хотя программа концерта была составлена преимущественно из камерных сочинений композитора, слушая их, мы вновь ощутили всю силу и обаяние его таланта, вновь почувствовали в нем большого и своеобразного русского художника.

Замечательно мастерство Касьянова в области вокальной лирики. Все его романсы написаны на стихи русских поэтов: Пушкина, Лермонтова, Тютчева, А. К. Толстого, Баратынского, Кольцова, Блока, Брюсова. В романсах (как и в операх, кантатах, хорах) Касьянов вновь и вновь доказывает жизненность и созвучность

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Онегин — Ю. Гуляев

АВТОРСКИЙ ВЕЧЕР А. КАСЬЯНОВА

Содержание