Выпуск № 5 (390) | 1971 - страница 22

В. Емельяненко (справа) и И. Чернец у «музыкального» штурмовика

Двести метров полз около двух часов. Тогда мне было не до «Катюши», зато внутри навязчиво звучало саркастическое: «Сатана там пр-равит бал, там пра-авит бал». Часто так бывало в минуты опасности, повторилось и на этот раз.

К своим пехотинцам я выполз невредимым. И тогда выяснилось, что самолет приземлился по ту сторону линии фронта, колеса остались в первой немецкой траншее. Штурмовик лежал ближе к противнику, чем к нашим войскам.

Командир батальона Мисаров потчевал меня неразведенным спиртом и американской тушенкой, прозванной «второй фронт», которого все еще не было:

— Кушай, летчик, кушай… Видно, ты в рубашке родился. На что вон наши разведчики: каждую кочку на нейтральной полосе знают, и то иногда на минах подрываются.

— Я-то в рубашке, да жалко самолет, — сокрушался я. — Явлюсь теперь в полк на своих двоих…

И порешили мы, как стемнеет, вытащить мой самолет танком на буксире.

Была теплая звездная ночь, совсем как во время первого моего путешествия на волжском пароходе в Саратов. Тогда я был полон решимости стать знаменитым композитором, теперь ничуть не с меньшим упорством хотел спасти самолет.

Разведчики-добровольцы, словно ящерицы, поползли к самолету с буксирным тросом, а мы с комбатом стояли в первой траншее. Сильно пахло чебрецом, полынью, стрекотали цикады. Потом будто бы оттуда, со стороны противника, донеслись звуки губной гармоники. Я не поверил своим ушам, спросил комбата:

— Разве там наши?

— Это в Ныркове фрицы веселятся. Любят заразы нашу «Катюшу».

Тогда мне пришла мысль: «Линии фронта не существует не только для птиц и ветра, но и для песни». Однако в ту ночь я испытал что-то вроде чувства ревности к нашей «Катюше»…

Полковая самодеятельность… Сколько песен мы перепели на фронте в своих концертах — нет им числа! Пели не только те, что звучали в радиопередачах или исполняли на аэродроме с импровизированной сцены Клавдия Шульженко и менее именитые певцы. У нас была и своя солистка — оружейница Нина Алексеева с чудесным лирическим сопрано, хватавшим за душу.

Разве можно было удержаться от соблазна и не написать для Нины песню?

Песней требовалось живо откликаться на события, происходившие на нашем фронте, в нашем полку. Вот в ноябре сорок второго года под Орджоникидзе была разгромлена вражеская группировка. Первая крупная победа на Северном Кавказе. Мы на своих «Ильюшах» тоже славно поработали вместе с пехотинцами и артиллеристами. По такому случаю — концерт. Что петь? Нет подходящей песни. Нет под рукой ни Соловьева-Седого, ни Сигизмунда Каца с их поэтами. Есть боевая, задорная «Самовары-самопалы» Новикова, но ведь она — о победе под Тулой. И все же наш хор в сопровождении двух баянов, гитары, мандолины и балалайки (той самой, что путешествовала со мной на пароходе в Саратов!) в тот вечер пел на мотив «Самовары-самопалы»:

Как к Кавказу немцы рвались,
Мы хотим вам рассказать…
А на что они нарвались?
Без штанов пришлось бежать!
Эх, «Ильюша», мой дружочек,
Штурманем еще разочек…

Пригодилась балалайка и для сольных номеров. Мой аккомпаниатор, лишившийся обеих ног летчик Виктор Шахов так быстро продвинулся в игре на гитаре, что мы рискнули с ним выступить с «Муками любви» Крейслера и Ноктюрном Шопена. Постарался тогда и начальник связи полка Гриша Нудженко: он к деке балалайки прикрепил ларингофон, а провод вывел на динамик. Мы с Шаховым так, оказывается, отрепетировали все это на фронте, что когда я недавно нагрянул к нему в Тбилиси, то мы сыграли свою программу перед его женой Лили. Она прослезилась, а Виктор успокаивал ее, бормоча слова утешения по-грузински. Балалайка и гитара висели в квартире Шахова на стенном ковре, занимая то почетное место, которое отводится ружьям, шашкам и кинжалам.

В ту самую встречу Виктор спросил меня:

— Что сталось с твоим «музыкальным» штурмовиком?

Речь шла о штурмовике, который, как и самолеты других пилотов, носил свою эмблему. Обычно эти эмблемы выглядели устрашающе. У Ивана Остапенко, например, на бортах кабины был изображен черный беркут, у Жени Ежова — ощетинившийся еж. Полковой художник Саша Булынденко в сорок третьем уважил и мою просьбу: на фюзеляже моего самолета появились нотный стан со скрипичным ключом и пикирующий штурмовик. Из его пушечных стволов вместо снарядов вылетали нотные знаки с хвостиками. Они рассаживались на линейках, словно ласточки на провода. Это были первые такты одной из песен, которую мы особенно долго распевали в полку.

«Музыкальный» штурмовик оказался на редкость живучим. Может быть, потому, что с песней летал?

…Последние несколько лет я работал над повестью о моих фронтовых друзьях. Началась ее публикация в журнале «Наш современник». Тогда вдруг выяснилось, что один из тех, о ком я написал в ней несколько добрых слов, редактирует другой журнал в том же самом здании, куда я сдавал рукопись, только этажом ниже.

Сорок лет я его не видел. Приходилось только слушать его музыку. Прямо со службы в военной форме я заспешил в редакцию. Открыл дверь кабинета главного редактора журнала «Музыкальная жизнь». Как мало изменился этот человек! Тот же мягкий голос, так же тщательно, будто взвешивая, выговаривает каждое слово, та же мягкая улыбка, те же сильные очки в тяжелой оправе.

— Заходите. Вот вы теперь какой! Как успехи? — и не дождавшись ответа, провел длинными пальцами поперек моей груди, добавил:

— По всему видно — благополучно… Внутреннее чувство мне подсказывало, что редактор меня по-настоящему не вспомнил. Тогда я ему протянул листок нотной бумаги.

— Может быть, вам это что-либо подскажет обо мне.

Он подсел к роялю, зазвучала тема, записанная давным-давно в Калмыкии. Мягкое туше, как у Радугина… А ко мне будто вернулась юность, и ком подступил к горлу.

— Вот теперь я узнал вас окончательно, — сказал Виктор Аркадьевич. — И хорошо, что вы любите музыку «платонически»…

— Не совсем: музыка была нашим верным союзником на фронте…

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В. Емельяненко (справа) и И. Чернец у «музыкального» штурмовика

Содержание