В. Тольба

КОРИФЕЙ УКРАИНСКОЙ СЦЕНЫ

Паторжинский был для украинской оперы тем, чем Ермолова для Малого театра или Савина — для Александрийского. Трудно назвать другое имя, которое бы так же, как имя Паторжинского, олицетворяло бы собой все самое характерное, самое лучшее в украинском певческом искусстве, которое еще при жизни стало легендарным не только среди любителей оперной музыки, но и среди всего украинского народа.

В начале войны, когда группа Харьковской оперы была эвакуирована в далекий Лениногорск (Восточный Казахстан), я получил перевод в Киевский оперный театр, находившийся тогда в Уфе. Многие горняки Алтая с восхищением спрашивали меня тогда: «Вы будете работать в том театре, где Паторжинский?!» И с таким отношением к Киевскому театру, как «театру, где поет Паторжинский», мне не раз приходилось встречаться.

Помню, когда вскоре после войны на репетиции одного из правительственных концертов в Москве объявили о том, что сейчас Паторжинский исполнит арию Карася, весь оркестр Большого театра зааплодировал. Старожилы старого Киева, привыкшие к названию своей улицы — Михайловский проезд, не без удивления и гордости говорили мне, как естественно сроднились они с новым ее названием — «улица Паторжинского». Это объясняется не только выдающимся мастерством прославленного певца, но и истинно народными чертами его творчества, в котором запечатлены лукавый мягкий юмор Чуба, мудрость и задушевный лиризм Карася и Выборного, героика и патриотизм Тараса Бульбы, народная простота и скорбь шевченковского Трохима

(«Наймычка» М. Вериковского, «Катерина» Н. Аркаса).

Галерея образов русского советского и западноевропейского оперного репертуара, созданных Паторжинским, поражает своей емкостью и разнообразием: Иван Сусанин, Борис Годунов, Мельник, Галицкий, Скула, Кочубей, Собакин, Чуб («Ночь перед Рождеством»), Берсенев («Разлом»), Валько («Молодая гвардия»), Базилио, Мефистофель, Марсель («Гугеноты»), Король («Лоэнгрин») и даже… Фигаро («Свадьба Фигаро»).

Очень любил Иван Сергеевич роль Валько в опере Ю. Мейтуса «Молодая гвардия». Даже с чисто вокальной точки зрения он считал эту партию полезной для учебной работы и проходил ее почти со всеми студентами своего класса. Ко дню премьеры «Молодой гвардии», поставленной в Киевском оперном театре в 30-ю годовщину Великого Октября — 7 ноября 1947 года, Ивану Сергеевичу исполнился 51 год; директору шахты Валько, по Фадееву, должно было быть 50. Весь жизненный путь Ивана Сергеевича давал ему неисчерпаемый материал для того, чтобы глубже проникнуть в сценическую биографию своего героя.

Родился Иван Сергеевич 3 марта 1896 года в селе Свистуново-Петровское Александровского уезда (ныне Запорожской области). Его первой работой было учительство в народной школе на Голубовском руднике Кадиевского района в Донбассе. С первых же дней гражданской войны Иван Сергеевич ушел в Красную Армию, где работал в прифронтовой труппе, созданной при штабе П. Дыбенко и обслуживавшей передовые части Красной Армии. В 1921 году при металлургическом заводе в Алчевске была открыта музыкальная школа, которую возглавил Иван Сергеевич.

Вот почему, когда Паторжинский исполнял роль руководителя Краснодонского подполья, казалось, что все слова, жесты, интонации рождаются здесь же, на месте. Эта «сиюминутность» творчества усиливала сопричастность зрительного зала к сценической жизни Валько — Паторжинского. В первом своем выходе Валько как бы включается в «игру» Сергея Тюленина. Натолкнувшись на «озброенного» подростка, увешанного всеми видами оружия: винтовками, пистолетами, гранатами, Паторжинский делает вид, что очень испугался. Пригнувшись, с неподражаемой тревожной интонацией (на двух нотах ми), он восклицает: «Це хто?», — и только лукавые искорки в глазах, скрытых от Тюленина, но видимых зрителям, выдают его притворство. После большой, напряженной («шаляпинской») паузы Иван Сергеевич крещендирует фразу: «Ого, на плечах цiлий арсенал!» Фраза звучит сурово, но, несмотря на это, в ней чувствуется такая лукавая насмешка, что Тюленин быстро сникает и неожиданно застенчиво (на piano), как бы оправдываясь, отвечает: «Це так… гостинцi дядюшко Андрiй». «Що, гратися в вiйну задумав, хлопче?» — иронически подчеркивая слово «гратися», спрашивает Валько — Паторжинский. В ответ звучит обидчивая, но гордая фраза Тюленина: «Не гратися i зброя ця згодится». «А, — восклицает Валько, — згодится», — и уже тоном, не допускающим возражений, приказывает: «То ти ii побережи, сховай», — и сразу же переводит интонацию на мягкий, шутливый тон, произнося на mezzo forte: «Дивись, яка ти птица», — и уже на forte одобрительно и доверительно восклицает: «Молодчина!» И Тюленин преображается: куда девается петушиный задор, мальчишеская игра в героя-одиночку! Он «укрощен». Он уже знает, что нужно делать, гордится оказанным ему доверием; он приобщен к святому делу — мести и уходит прятать оружие, окрыленный, будто сразу повзрослевший. Эта короткая сцена, которую Паторжинский проводил виртуозно, с вдохновением и мастерством, с разнообразием интонаций, выразительно наполненных, «говорящих» пауз, — маленький шедевр. В следующих встречах Валько с Проценко, с народом, с Тюлениным, все его фразы казались словно бы отлитыми из свинца. Такая мощь исходила от всей его крепко сбитой фигуры, что верилось: никакие силы не оторвут Валько от Родины, от своего народа. И стоял он, как античный Антей, получающий силу от матери-земли.

В сцене допроса (первая картина четвертого акта) при открытии занавеса, на музыке вступления к картине Паторжинский был обращен спиной к зрительному залу и к Брюкнеру. Но как выразительна была эта спина! Подобное мастерство я видел лишь у знаменитого немецкого актера Эмиля Янингса. Спина гордая и вместе с тем скорбная. Спина широкая, за которой молодогвардейцы могли чувствовать себя уверенно. Во время допроса Валько держал себя спокойно, хотя положение его было безнадежно, и зрители чувствовали, что он это понимал. Своей непреклонностью он доводил Брюкнера почти до истерики, и в заключение, зная, что терять ему нечего, наносил гестаповцу сокрушительный удар кулаком в лицо.

Кульминацией роли Валько была сцена в тюрьме (вторая картина четвертого акта). В темпе, убаюкивающей, гипнотически завораживающей колыбельной начинал арию Паторжинский. В мрачном застенке она была как светлый луч, как вера в грядущий день. Чуть оживляя темп в средней части, Иван Сергеевич пел на mezzo voce: «Небо синє та безкрає». И доводя на стремительно нарастающем crescendo до мрачного fortissimo фразу: «Як чорна хмара… на

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В. Тольба

КОРИФЕЙ УКРАИНСКОЙ СЦЕНЫ

Содержание