Выпуск № 5 (390) | 1971 - страница 58

вiтрах спливає», мягко и тепло заканчивал: «Радяньска зэмлэ, кланяюсь тобi».

Во всей фигуре Валько — Паторжинского было что-то от роденовского «Мыслителя» — напряженная мысль, рождавшаяся в тяжких муках, и поэтическая вера в светлое будущее. Даже то, что голос певца утратил к этому времени былую свежесть, «играло» на характер героя.

Как это ни странно, на первый взгляд, но образ Валько в исполнении Паторжинского перекликался с одной из его ранних работ — моцартовским Фигаро. Уже в этом его герое главенствовала мысль, мысль не только изворотливая, подвижная, как ртуть, ловкая и хитрая, но и мудрая, дальновидная, чувствующая ветер эпохи, прозревающая будущее своего класса, свое моральное превосходство над «графами» и весеннее, освежающее дыхание великой революции. В роли Фигаро Иван Сергеевич блеснул необычайной моцартовской легкостью и чисто французским изяществом.

Валько. «Молодая гвардия» Ю. Мейтуса

Партии, исполненные Паторжинским, еще ждут своего подробного анализа. В рамках небольшой статьи всех их охватить невозможно. Но хочется отметить, что в период расцвета голос Ивана Сергеевича отличался не только красивым бархатным тембром, но и удивительной кантиленностью звучания — тем, что Эверарди называл «смычком». Старейший музыкант Харьковского оперного театра Б. Ломбард говорил об Иване Сергеевиче: «Это же виолончель!» Но речь идет не об итальянизированном bel canto. Паторжинский владел тонко интонируемым «говорящим звуком». В баритональной партии Фигаро, трудной для баса, звук становился гибким, предельно пластичным, пружинистым, что помогло певцу создавать искрящийся образ умного, хитрого представителя третьего сословия. Опера шла в постановке режиссера Н. Фореггера, с речевыми кусками вместо речитативов. Но какой моцартовской была эта речь в устах Паторжинского, как естественно, органично вливалась она в последующие музыкальные ансамбли! Иван Сергеевич рассказывал мне, что, работая над сценическим воплощением образа Фигаро, он консультировался с известным украинским актером Каргальским, исполнявшим эту роль на драматической сцене. В вокальном отношении лишь верхнее фа в каватине первого акта певец брал, может быть, излишне наполненно, широким грудным звуком, несколько выпадавшим из моцартовского стиля. Но и это он оправдывал необходимостью очень мужественно, даже вызывающе, произнести свое «да» (по-украински — «так»). Но зато с каким совершенством артист пел более удобную для баса по тесситуре арию «Мужья, откройте очи!»

Спектакль «Севильский цирюльник» с участием Паторжинского следовало бы назвать «Дон Базилио» (так же, как, по мнению А. Никиша, «Евгений Онегин» с участием Собинова надлежало переименовать во «Владимир Ленский»), ибо артист был его эмоциональным центром. Невозможно забыть первое появление Базилио на сцене: поначалу как бы съежившись в комок, он вдруг на глазах у зрителей начинал распрямляться, как пружина, и перед нами вырастала высокая тощая фигура с непомерно длинными пальцами в белых перчатках, которая, словно хищная птица, парила над всеми. И тут незабываемой была речь Паторжинского («Севильский цирюльник» в Харькове в 1929–1930 годах шел с прозаическим текстом вместо речитативов¹). Иван Сергеевич поистине «говорил, как поют, и пел, как говорят». Выразительны были и руки, и лицо и неожиданно умные, хитрые глаза.

Я лишь бегло коснулся некоторых ранних работ Ивана Сергеевича (конца двадцатых — начала

_________

¹ Постановка И. Лапицкого, дирижер А. Маргулян.

тридцатых годов) — они до сих пор держат меня в плену яркостью, искристостью, непосредственностью. Более поздние партии — Тарас Бульба, Валько, Выборный и Карась — еще свежи в памяти многих. Достойно глубокого сожаления, что малочисленность и несовершенство записей не в силах донести до нового поколения всю неповторимость голоса Паторжинского, неисчерпаемое богатство его выразительных возможностей.

За сравнительно короткий срок своей педагогической деятельности в Киевской консерватории Иван Сергеевич воспитал большую плеяду певцов-актеров. Среди них — такие певцы, как Д. Гнатюк, Е. Червонюк, А. Кикоть, В. Матвеев, художественный руководитель и главный дирижер капеллы «Думка» М. Кречко и многие другие музыканты, работающие на Украине и в других республиках.

Придавая огромное значение не только вокальной технике, но и сценическому мастерству, Паторжинский принимал непосредственное участие в работе оперного класса и оперной студии консерватории. Порой он сам играл перед студентами ту или иную сцену, хотя и не считал показ принципиально верным методом, поэтому и прибегал к нему в очень редких случаях, твердо придерживаясь мнения, что «ценности создаются, а не копируются». Оберегая индивидуальность своих воспитанников, Иван Сергеевич не только учил их, но и вырабатывал у них умение учиться, не подражая. Вот почему такие непохожие друг на друга артисты вышли из его класса, хотя в каждом из них видна «школа Паторжинского». Пользуясь большим авторитетом и влиянием, он настойчиво помогал многим из них, выдвигал и поощрял их. Испытал это на себе и я. Когда в 1931 году в Харькове мне поручили (не без влияния и настояния Ивана Сергеевича) дирижировать только что поставленной оперой «Свадьба Фигаро» (которая была моим первым в жизни оперным спектаклем) и предоставили одну оркестровую репетицию (два с половиной часа с перерывом в двадцать минут), Иван Сергеевич, после спевки прохаживаясь со мной по безлюдному в те часы фойе, беседуя о предстоящем спектакле-дебюте, среди других наставлений дал, казалось бы, совсем невероятный совет — отказаться от единственной оркестровой репетиции. «За два с небольшим часа, — убеждал меня Иван Сергеевич, — вы не успеете даже без остановок проиграть четырехактную оперу, не говоря уже о том, чтобы что-то сделать. Оркестранты, специально для вас вызванные на репетицию (в те времена репетиции были не ежедневными, как это принято сейчас, и музыканты, занятые в вечернем спектакле, днем отдыхали), будут играть корректно, но равнодушно, а на остановки и повторы у вас не останется времени. Откажитесь от этой единственной репетиции и увидите, что на спектакле оркестранты будут предельно собраны и внимательны, ибо, впервые увидя вас за пультом, станут дрожать не столько за вас, сколько за свою честь, за честь оркестра, театра и спектакля (“накладки” были тогда редчайшим явлением). Мы же, актеры, в вас уверены, так как провели с вами много спевок и сценических репетиций».

Конечно, это был рискованный эксперимент. (Как я впоследствии узнал, Иван Сергеевич убедил руководство театра в целесообразности такого эксперимента, поручившись за меня лишь после того, как хорошо присмотрелся ко мне на спевках.) Результаты были именно такими, как он предсказывал, и я на всю жизнь сохранил к нему благодарность за доверие.

Это лишь один случай помощи и внимания ко мне со стороны Паторжинского. На протяжении совместной работы их было множество, равно как и настойчивого продвижения на сцену молодых артистов (не только своих учеников). Помню, что в 1947 году, когда я уже был ведущим дирижером в Киевской опере, Иван Сергеевич просил меня попробовать в «Молодой гвардии» студента Д. Гнатюка в небольшой партии Стаховича. На спевке Гнатюк оробел и отказался от участия в спектакле (хотя в оперной студии консерватории уже готовил партию Графа в «Свадьбе Фигаро», которой я дирижировал). Но отеческая забота Ивана Сергеевича сказалась и здесь, а также и в других многочисленных случаях, о которых, я надеюсь, расскажут его ученики.

Иван Сергеевич Паторжинский был крупным общественным деятелем, депутатом Верховного Совета УССР, но об этой стороне его личности мало известно, так как он сам никогда не говорил о своих многочисленных хлопотах и заботах, и о многом я узнал лишь недавно. А не говорил об этом Иван Сергеевич даже близким друзьям не из-за скромности или застенчивости (он знал себе цену), а потому, что творить добро для него было столь же естественно и необходимо, как дышать или петь.

От недавно скончавшегося бывшего главного режиссера Киевского театра М. Стефановича, работавшего до последних дней в Украинском театральном обществе, я узнал, какое активное участие принимал Паторжинский хотя бы в устройстве престарелых артистов. Эта скрытая от посторонних глаз, как бы невидимая сфера деятельности Ивана Сергеевича характерна для его человеческого облика.

Отношение Паторжинского к работе может и должно послужить примером новому поколению. Не только безупречное знание партии и ее детальная отшлифованность, предельная собранность и творчески активное участие в каждой

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Валько. «Молодая гвардия» Ю. Мейтуса

Содержание