Выпуск № 8 (381) | 1970 - страница 16

тера, умением бороться за свое счастье и защищать его. Когда наблюдаешь за сценической жизнью героини и невольно поддаешься очарованию нервно-импульсивного исполнения, то начинаешь понимать, что актрисе не пришлось в этой роли «преодолевать» свою индивидуальность, самоустраняться, ибо перед нами — обычная тональность многих ее оперных образов, ее почерк, больше того — продуманная жизненная установка, освещающая искусство гуманистической идеей борьбы за человеческое счастье.

Да, в исполнении Вишневской порою заметно столь характерное для «ее театра» увлечение сильнодействующими эффектами, некоторая преувеличенность в выражении эмоций, порою режущая глаз яркость сценического рисунка, намеренное стремление к броскости, но все прощаешь ради убеждающей искренности, заразительной энергии и, что самое главное, — подлинно прокофьевской вокальной интонации. У певицы поразительное богатство «тембрально-психологических регистров», всегда четко освещающих сокровенный смысл фразы. Воистину неисчерпаемы оттенки, которыми актриса расцвечивает прощальную мелодию «И с тем до свиданьичка». В ней и затаенное обещание, и девичья застенчивость, и озорство, и грусть расставания. Превосходно проводит Вишневская сложную сцену сватовства. Едва заслышав звуки гармоники, возвещающей о приходе желанных гостей, она начинает кружиться по сцене, лихорадочно готовится к встрече. Переворачивает сундук вверх дном, извлекая из него нарядную одежду, платок и даже галоши, приодевается и прихорашивается, не прекращая диалог с маменькой, бросается к дверной скважине, бесцеремонно отталкивая Хиврю в сторону («То не ваш интерес, а скорей всего мой, меня сватают!»).

Все психологические движения героини отражены в энергичной жестикуляции и выразительной мимике. Актриса впечатляет в драматических сценах (взволнованно-причитающий рассказ о сне — предвестнике трагических событий и финал второго акта), в эпизодах сугубо лирических. Словом, необыкновенная живость интонирования в сочетании с пластической свободой придают исполнению Вишневской живописную эффектность.

По-своему мила в роли Софьи и Н. Лебедева, обладающая хорошими вокальными данными и сценически достаточно чуткая. Но хотелось бы большей свободы и естественности, масштабности исполнения, более органичного чувства прокофьевской интонации.

В решении образа Семена немало удач. В игре Г. Андрющенко и В. Петрова зритель постоянно ощущает социальную характерность образа, верит искренности и силе чувства героя. И все-таки хочется выделить Семена — Андрющенко, в котором особенно привлекают внутренняя теплота, я бы сказал — природное добродушие. Его герой действительно деревенский парень, бесхитростный, стремящийся к уюту и счастью с любимой, через всю войну пронесший надежду на встречу с ней. Добродушный лиризм, столь щедро пронизывающий партию Семена, естественно становится главной психологической тональностью его роли. И хотя эмоциональные модуляции в ней порою разительны (например, в сценах гнева, отчаяния и т. д.), все-таки игра и пение Андрющенко всюду выдержаны в этой тональности, что придает музыкально-сценическому решению образа цельность и внутреннее единство.

Встреча Семена с матерью — один из самых проникновенных эпизодов оперы. В ней в полной мере проявляется особенность музыкальной драматургии Прокофьева — спрессованность в своеобразное музыкальное ядро «моря эмоций». Поэтому лирика встречи словно взрывается в одно мгновение, и тем не менее «успевает высказать» всю огромность чувств: слезы и восторг, бесконечную самозабвенность материнской любви и награду ее терпеливому ожиданию.

Удалась Андрющенко и сцена, в которой он обучает партизан артиллерийскому искусству, и эпизод нападения на церковь и т. д. Пожалуй, все же продуманной и эмоционально-искренней его игре в целом не хватает той самой изюминки, которая превращает сценическую роль в подлинное эстетическое событие. Быть может, некоторые причины этого — объективного характера, они коренятся в самой природе героя Прокофьева, которому, как известно, порой недостает действенности, активности. Но есть и другие, преодоление которых зависит уже только от исполнителя, от его способности почувствовать выразительную потенцию материала.

...Долгожданная встреча с Софьей. Возлюбленные бросаются в объятия друг другу. В выкриках захлебывающейся от восторга девушки — счастье, трепет и — безмолвный упрек за столь долгое отсутствие. И тут происходит так характерный для музыкальной драматургии Прокофьева «эмоциональный взрыв», возникает не подготовленная предшествующим тематическим развитием, чувственно наполненная, пронизанная лирическим порывом мелодия («Я за тебя вспоминал все время») — подлинный символ возвышенного чувства, романтической страсти. Естественно, она требует и полного преображения интонации, показа переживания «крупным планом»,— чтобы засверкала каждая краска.

...Начало второго акта — знаменитый «украинский ноктюрн». Полногрудно дышащая мелодия олицетворяет любовное блаженство, напоена покоем и нежностью. Удивительно щедрая, она знаменует и торжество лирического чувства, и красоту бескрайнего ночного пейзажа, погруженного в струящийся свет луны.

Оба этих фрагмента в исполнении и Андрющенко, и Петрова пока еще далеко не так ярки, как хотелось бы.

Ткаченко в трактовке А. Кривчени — не портрет абстрактного злодея, а социально характерный тип врага нашего строя, насильника, замаскировавшегося и выжидающего до поры до времени, а затем — беспощадного. Пожалуй, именно этот образ сохраняет до конца оперы драматическую действенность.

Фактически та борьба Софьи и Ткаченко, которую нам столь темпераментно показывают Вишневская и Кривченя, перерастает сюжетную ограниченность противоречивых отношений деспотичного отца и непокорной дочери. Их взаимные колкости, пререкания, наконец, открытые столкновения, когда рассвирепевший кулак не прочь нагайкой отстегать ослушницу, когда он начинает ощущать в ней союзницу своих классовых врагов, — все это воплощено артистами с большой реалистической силой.

Тембральная окраска вокального образа, создаваемого Кривченей, определяется двойственностью психологических мотивов, которые им управляют. Ведь ему почти все время приходится скрывать свое подлинное лицо — лицо убежденного врага советского строя, тайно мечтающего о восстановлении старых порядков. Он обуреваем негодованием, а внешне вынужден льстить, угодничать; готов расстреливать в упор, а с губ его не сходит заискивающая улыбка. Он стремится учинить дикую расправу над «наглецом» Семеном Котко, осмелившимся посвататься к его дочери, а обстоятельства заставляют его скрывать истинные чувства. Нет, ему не полностью удается владеть собою, и тогда сквозь патоку слащавой речи прорываются злобные интонации.

Да и во внешнем рисунке игры Кривчени отражена эта двойственность персонажа: в походке его сочетаются несколько планов — тяжелый, словно осевший шаг, порою же крадущееся, еле приметное передвижение, в иных эпизодах — солдатская выправка.

Бесподобно проводит артист сложнейшую сцену сватовства. Прижатый к стене сватами, волей непреклонной дочери, одинокий перед лицом новой сельской власти и безумного, как ему кажется, порыва любви, он изворачивается как может. Вынужденный постепенно уступить напористому Цареву и степенному, но от этого не менее жестко-последовательному Ременюку, он выдерживает еще и тяжелую стычку с Софьей. Проклятия и просьбы, обещания и угрозы сыплются с его уст удивительно естественно, внутренне мотивированно и с убеждающей интонационной окраской. Разъяренным зверем набрасывается он на жену, с отчаянной решимостью, но (чтобы сваты не слышали) приглушенным голосом пытается образумить дочь, растолковать ей, что весь этот «тарарам» в России недолго будет продолжаться. (В момент упоминания го-

Фрося — Т. Синявская

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Фрося — Т. Синявская

Содержание