Выпуск № 2 (375) | 1970 - страница 32

внимания уделяет поискам грима и костюма.) Показательна в этом смысле его работа над образом Берсенева в опере К. Молчанова «Заря». Берсенев — Дударев из тех людей, о которых говорят: военная косточка. Безукоризненная выправка, хотя годы немного сутулят плечи. Ослепительной белизны китель. Умение слушать, сопоставлять и принимать бесповоротные решения. Он не подвержен рефлексии. Когда, оказавшись среди заговорщиков, яростно ненавидящих революцию, Берсенев с неожиданно прорвавшимся пафосом говорит о народе:

Он всех врагов сметет с дороги
И сам свою судьбу решит, —

делая фермато на слове «сам», — это звучит у Дударева не просто как вызов офицерам, а как мужественное отречение от своего класса во имя правого дела.

Большой психологической глубиной отличалось исполнение Дударевым партии Тараса в «Семье Тараса» Д. Кабалевского. Роль эта таит в себе немалые трудности хотя бы потому, что патриотизм главного героя в первой половине оперы выражен «через бездействие»: решил Тарас запереться от ворога на все замки — так и сделал. «Плевать, мол, мне на фашиста. Возьмет меня, если дом спалит». Вот почему сцена с вернувшимся из плена Андреем психологически сложна вдвойне. Больно корит сына отец за измену солдатскому долгу. Но стыдит Андрея, а вину чувствует свою. Не за то, что плохо воспитал, а за то, что сам не так живет.

Ты за сегодняшним днем
Завтрашнего рассмотреть не смог, —

весомо, значительно звучат его слова, обращенные к сыну. Верша суд над Андреем, он осуждает и самого себя.

В партии Тараса голос певца все время меняет окраску: он звучит то тревожно и озабоченно, то зло, то безразлично, то нарочито буднично, то со слезами, то с ненавистью, то с великой радостью. У истоков такого психологического разнообразия интонации в певческой палитре Дударева стоял С. Самосуд. Шла однажды оркестровая репетиция, которую проводил главный дирижер, и потому все были особенно подтянуты и внимательны. И вдруг в сцене Тараса с Назаром он трижды остановил Дударева, прося повторить арию, в которой идут подряд высокие ноты. Когда в третий раз палочка постучала по пюпитру, у Дударева в голове была одна мысль: «Не возьму в третий раз ми-бемоль». А Самосуд спрашивает:

— Скажите, вот сейчас ваш Тарас любит Назара или ненавидит?

— Ненавидит, — не задумываясь, ответил Дударев, разозленный, что из-за Назара должен опять брать ми-бемоль.

— Ну и покажите мне, что ненавидите!

Дударев был поражен: впервые в его практике дирижер потребовал раскрытия психологического состояния героя, не удовлетворившись верным звукообразованием, чистотой филировки, ему нужна была еще и правда сиюминутного человеческого переживания. Репетиция с Самосудом помогла окончательно утвердиться в том, что верно почувствованная драматургия каждого эпизода помогает преодолеть и вокальные трудности.

Дударев преданно служит советской опере. Если просмотреть репертуар артиста, то нетрудно заметить, что его особенно влекут значительные, трагедийные характеры. Колоритнейшей фигурой был его Емельян Пугачев в одноименной опере М. Коваля. Партия эта велика по объему, трудна по тесситуре, обилию верхних нот, сценическим задачам. Однажды на репетиции Л. Баратов сказал в сердцах, что легче спеть двух Мефистофелей, чем одного Пугачева. В музыке оперы много очень удачных страниц. И если в целом она получилась все же несколько статичной, то основные арии несут в себе заряд драматизма и динамики, чему немало помогает талантливый текст В. Каменского, построенный на великолепных поэтических образах, метких метафорах, столь свойственных народной речи.

Будто кистью Кустодиева был выписан Дударевым «мужицкий царь», который и в рубище беглого казака, и в боярском кафтане, и в наряде жениха, и в кандалах осужденного одинаково незауряден. На широком разливе звука, романтично и вольно звучали у него слова центральной арии героя:

Ты поведай, утес, как бунт волю развел,
Как бунт волю развел с понизовья.

И по контрасту с этой сценой торжества Пугачева вспоминался трагический финал: закованный Емельян, белая рубаха, лицо без кровинки, догорающая свеча в руке и горькое признание, спетое почти на одной интонации, словно на последнем дыхании:

Нежданно-негаданно пробил мой час
Сокола-пленника.
Нет, не войной взяли нас,
Подкупили изменника...

Стремление артиста к укрупнению характера, динамизации конфликта особенно проявилось в партиях Монтанелли («Овод» А. Спадавеккиа), Прочиды («Сицилийская вечерня» Верди), старого Штелина («Крутнява» Э. Су-

хоня), Старого каторжника («Катерина Измайлова» Д. Шостаковича.).

Пугачев.
«Емельян Пугачев» М. Коваля

Слабость и сила, смирение и бунт боролись в его Монтанелли. Арию в пятой картине можно было бы назвать драматическим монологом, если бы голос Дударева не звучал с какой-то странной отрешенностью, наводя на мысль, что с этими словами кардинал обращается к богу все пятнадцать лет.

Свет свечей падает сверху на большое, распростертое у подножия алтаря тело. И вдруг раздается знакомый зов: «Падре, падре!» А хор за сценой подхватывает, как эхо: «Падре! Падре!»

В клавире подмечено: «С отчаянием». У Дударева же взлет мелодии на словах «Артур, Артур!» звучит ликующе: сбылась надежда, жив сын! Но стоило возникнуть необходимости выбора между ним и церковью, как отец, растерянный, подавленный, обрекает Артура на смерть... Сначала легко увидеть в этом отречении от сына цельность убеждений, если бы, опять-таки, не такое нарастающее отчаяние в голосе, если бы роскошная кардинальская мантия не казалась жалким рубищем нищего...

Партия Старого каторжника в спектакле «Катерина Измайлова» невелика — ведь он появляется только в последней картине оперы Шостаковича. Но выходит на сцену с какой-то своей судьбой, не похожей на судьбу других арестантов, хотя и связан с ними общей участью. Голосом Дударева пела закованная в кандалы народная воля...

Не сразу дался актеру прокофьевский Кутузов. Увлеченный романом Толстого, он хотел спеть того Кутузова, обремененного годами, болезнями, уже с трудом поднимающегося на редут... «Не то, — остановил его Баратов. — Музыка не та, она на подъем идет, а ты еле ноги волочишь».

Кутузов. «Война и мир» С. Прокофьева

Пришлось Дудареву начинать сначала. В восьмой картине он нашел свою «изюминку». Сцена «Бородино» кончается словами Кутузова: «Вот оно». Певец пытался сказать (реплика речевая) это так, чтобы зрители поняли: Кутузов снимает свою солдатскую бескозырку и истово крестится широким крестом не перед боем Бородинским, а перед испытанием, посланным России. Началась битва, и

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Пугачев.«Емельян Пугачев» М. Коваля

Кутузов. «Война и мир» С. Прокофьева

Содержание

Пугачев.
«Емельян Пугачев» М. Коваля