Выпуск № 4 (365) | 1969 - страница 55

будет в том, едва ли не единственном месте, где Глиэр высказывается критически (не о личности, а о ранних композиторских опытах Прокофьева). Таков уж метод: «вчитывание» оборачивается выпячиванием одних мест и незамечанием других, «вдумывание» — выдумыванием односторонних, ложных, извращенных толкований, а от «вглядывания» (в фотографии) веет уже откровенным субъективизмом¹³.

Копаясь в семейной переписке, с нескрываемым любопытством заглядывая в детские дневники и рукописи Прокофьева, Кремлев не упускает ни малейшей возможности, ни даже самого ничтожного повода набросить тень на облик композитора и его семьи. Важное действие на читателя должен оказать и самый тон повествования и всевозможные как бы невзначай, вскользь, между прочим сказанные словечки и фразы.

Вот, например, упоминавшаяся выше «проблема богатства». Этот пункт для Кремлева явно из важнейших. Именно с него начинается характеристика личных качеств Прокофьева-ребенка, с попутными намеками на меркантильные интересы, которые не были чужды и взрослому Прокофьеву: ведь «спустя десятки лет» (стр. 15) он помнил цены купленного и проданного роялей!

«Семья не была свободна от моральной власти денег» (стр. 13), — походя, в сноске, роняет Кремлев. Но заметим: не просто от власти денег. Нет! От моральной власти. Доказательства? Пожалуйста: «В данном плане опять-таки любопытны различные частности, — говорит Кремлев. — Так, скажем, Прокофьев ребенком играл в проектирование железной дороги, причем выигрывал «тот, кто составлял более дешевый проект» (стр. 13). Или вот еще: родственники дарили Сереже на именины деньги, и он в детских дневниках «не раз уделяет внимание деньгам — фиксирует полученные в подарок рубли», «проектирует дешевые броненосцы». «Да и в его детских литературных опытах... приметна роль денежных мотивов драматургии» (стр. 13). Поистине убийственные улики! Со столь же тщательной мелочностью Кремлев отмечает подобные моменты в письмах матери Прокофьева, всячески намекая на повышенный, аморальный интерес к богатству, ощутимый в семье и, конечно, передавшийся композитору.

Впрочем, кое-какие подробности Кремлев мог бы даже добавить, обратившись, скажем, к переписке Прокофьева с Мясковским, где Прокофьев с приличествующей делу точностью подсчитывает расходы по переписыванию и пересылке нот. А вот еще характерные отрывки: «...был на музыкальном вечере... причем удостоился чести обратить на себя ее (хозяйки. — М. Я.) внимание и с нею разговаривать, а через два дня получил от нее конверт с вложением 20 р. (не слишком-то великокняжески)...» «Остановились в гостинице "Европа"; она вовсе не дурна и содержится довольно опрятно; даже я не нахожу ее очень дорогой, хотя за порцию кофе... требуют 50 коп. без сливок и хлеба, а в порции всего два стакана»; в другом письме отмечено, что на одеянии некоего высокопоставленного лица «было драгоценных камней на несколько миллионов»; наконец, еще в одном письме мечты о богатстве сопровождаются тремя восклицательными знаками: «если бы я и мой издатель могли: я прожить год безвыездно в деревне, а он всю эту массу нот издать и гонорар уплатить, то... я в один год мог бы нажить 36 тысяч с половиной!!! недурно бы».

Не правда ли, неплохой материал для исследований в стиле Кремлева?!

Все эти выписки я сделал, полистав наугад том писем Чайковского¹⁴. Не менее благодатную почву для выявления «моральной власти денег» представляют письма, к примеру, Пушкина, Чехова и даже Льва Толстого. От будничных денежных расчетов и от забот о бюджете удается быть свободным разве только редкостным паразитам. И тема эта естественно проникает в каждодневный быт и в бытовую переписку близких людей. Ясно, что видеть в этом доказательство «моральной власти денег» можно, лишь дав слишком большую волю воображению.

Для чего же понадобилось Кремлеву столь пристальное «вникание» в детали, «любопытные частности» семейного быта Прокофьева и его родителей? В какой степени вообще правомерен интерес к личной жизни, особенностям натуры, привычкам, странностям и, если угодно, даже человеческим недостаткам и порокам выдающихся людей?

Разумеется, науке не нужны приукрашенные, стерильно-безупречные портреты-маски. Исследователь, конечно же, вправе писать и о малоприятных и о безнравственных поступках историчес-

_________

¹³И не только в данной работе! Так, например, в статье «Этика и эстетика оперы «Воццек» Ю. Кремлев сообщает о результатах пристального разглядывания фотографии А. Берга, под внешней «маской» «угадывая» (выражение Кремлева) страдание, тоску, неудовлетворенность, болезненность души и предрасположенность к выражению сумеречных, усталых или отчаянных эмоций! (См.: «Вопросы теории и эстетики музыки», вып. 5. Отв. ред. Ю. Кремлев. Л., «Музыка», 1967, стр. 38.)

¹⁴ П. И. Чайковский. Письма к близким. Избранное. Ред. и коммент. В. А. Жданова. М., Музгиз, 1955, стр. 15, 17, 668, 535. (Письма от 15 апреля 1863 года, 24 августа 1865 года, 3/15 июня 1893 года и 5 апреля 1893 года.)

кого лица. При необходимости любые пристрастия, интересы и склонности не только Прокофьева, но и Чайковского, и Мусоргского, и кого угодно могут стать предметом специального изучения. Но только при необходимости! Иначе они превратятся в то смакование действительных или мнимых слабостей великого человека, о котором писал Пушкин в письме к Вяземскому¹⁵.

Но если углубление в личную и бытовую сферы действительно оказывается необходимым, то особенно важна здесь объективность, добросовестность, тактичность в изложении и освещении материала.

Рассмотрим другой вопрос: какой необходимостью вызвано появление всего этого описания личности Прокофьева?

Назначение своего «анализа личности» Кремлев раскрывает в специальном абзаце. Ввиду принципиальной важности его придется привести полностью: «Очень существенно понять, что личные качества Прокофьева — ребенка, отрока и юноши, — качества, сложившиеся в провинции, в кругу семьи, послужили одной из предпосылок последующей активной деятельности его как представителя определенных эстетических тенденций. Ясно, что человек иного склада, например мягкочувствительный, оказался бы для такой деятельности совершенно непригодным» (стр. 15).

Так походя, между прочим «решены» проблемы, над которыми давно уже трудилась эстетическая мысль: чтобы активно представлять определенные эстетические тенденции, нужно обладать определенными (соответствующими) личными качествами! Например, самоуверенность, надменность и склонность к денежным расчетам служат предпосылкой к тому, чтобы представлять эстетику, скажем, футуризма. Мечтательность, неуверенность в себе и мягкость, вероятно, больше подобают сентиментализму. Вообще, достаточно выяснить черты личности художника, чтобы определить потенциальную пригодность или непригодность его для работы в том или ином (эстетическом) направлении. Остается невыясненным все же, какие именно черты личности могут служить предпосылкой последующей активной деятельности на поприще проповедуемой Кремлевым «эстетики стойкой эмоциональной увлеченности близким, родным, милым» (стр. 120)...

Известно, что выдаваемое за новое часто есть лишь замаскированное старое. Наукоподобные попытки установления прямой, непосредственной зависимости художественных явлений, эстетических взглядов от экономических факторов, условий жизни, быта и классового окружения автора — увы! — не новость. Представители этой системы взглядов, известной под названием «вульгарного социологизма», немало потрудились и в области психологии творчества, доказывая, например, что художник определенного класса (определенной «классовой психоидеологии», как тогда выражались) не в состоянии («непригоден», — сказал бы Кремлев) понять, а тем более отразить духовную жизнь людей других групп общества...

Кремлев, конечно, не столь прямолинеен. Он всего-навсего утверждает, что только человек определенного духовного склада «пригоден» для того, чтобы представлять такие-то и такие-то эстетические направления. «Вульгарный психологизм» оказывается все-таки лишь подновленным детищем-вариантом вульгарной социологии в музыкознании.

Всем этим, понятно, не исчерпывается еще содержание книги Кремлева. Ведь главный ее предмет — эстетика Прокофьева. Прочее же: подчеркивание хладнокровного практицизма, черствости и сухости в описаниях детства и семьи, интереса к комбинированию элементов, намеренного «антилиризма» (стр. 15)¹⁶ — все это, разумеется, не самоцель. Это лишь почва для объяснения аналогичных или причинно вытекающих черт эстетики и творчества: рассудочность, аэмоционализм и т. д. и т. п.

Кроме того, весь этот набор (тоже, прямо скажем, не особенно лестный и к тому же вовсе не иронический, а вполне серьезный) должен служить фундаментом для дальнейших квазианалитических экскурсов в области личных свойств Прокофьева, его поведения, мотивов тех или иных жизненных и творческих решений и т. п.

Ясно, например, что навязчивые напоминания о деловитой холодности, эгоцентризме, расчетливости, склонности к денежным подсчетам и т. п. — прекрасная почва для того, чтобы максимально принизить смысл возвращения Прокофь-

_________

¹⁵ См.: А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. в 10-ти тт., т. X. М., «Наука», 1966, стр. 190‒191. (Вторая половина ноября 1825 г., из Михайловского в Москву.)

¹⁶ Тут Кремлев хочет дать новую жизнь неточным или прямо ошибочным определениям критики (в том числе Асафьева), вызвавшим горькие слова Прокофьева: «В лирике мне долгое время отказывали», «она оставалась незамеченной, или ее замечали задним числом». В этой же знаменитой автохарактеристике композитор называет добрый десяток ранних сочинений (в том числе ор. 3,6‒9), в которых появлялась уже лирика, но тщетно: Кремлев не хочет знать ее и поныне, даже задним числом... Одновременно находит выход любовь автора к образованию слов с приставкой «анти», — особенность, составляющая индивидуальную черту его стиля. Им изобретено даже слово «антиариозность» вместо устаревшего и неудовлетворительного термина «речитатив».

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание