Выпуск № 4 (365) | 1969 - страница 14

Я с тем», кто вышел строить и месть...
.   .   .   .   .   .   . .   .   . .   .   . .   .   . .
Я планов наших люблю громадье...
.   .   .   .   .   .   . .   .   . .   .   . .   .   . .
И я, как весну человечества...
.   .   .   .   .   .   . .   .   . .   .   . .   .   . .

давно вошедшие в нашу плоть и кровь и ставшие олицетворением Революции. И хотя хорошая музыка сопровождает названные строки, все же она не столь могуча, чтобы стать вровень с текстом. Нет, композиторам еще не раз предстоит штурмовать эти вершины нашей поэзии.

Касаясь симфонических сочинений, исполненных в съездовских концертах, скажем прежде всего о Втором виолончельном концерте Д. Шостаковича, отмеченном удивительной глубиной и мудростью. Его содержание поразительно по многогранности: и трагизм, и шарж, и волнения, и боль. Но трагедийность здесь оборачивается просветленностью, а ирония — добротой, волнение, боль — преклонением перед жизнью. Очень многое высказано в малом. Партитура уникальна по своей прозрачности. Тут (как затем и во Втором скрипичном концерте), строго говоря, преобладает двухголосие, и вместе с тем «стратегия оркестровки» создает ощущение наполненности и — в моменты подъема — огромной мощи. Д. Шостаковичу всегда были свойственны, а в произведениях последнего времени в особой мере, гибкость, непредвзятость формы, очень свободная трактовка сонатно-симфонического цикла, полностью определяющаяся конкретным замыслом (в данном случае трактовка трехчастной формы как диптиха: первая часть — и объединенные общностью тематизма и темпа вторая и третья; трактовка, возникающая из общей образной концепции: вопрос — и поиски ответа).

Качество это заслуживает того, чтобы быть специально отмеченным, потому что оно проявилось, и, вероятно, не без влияния Д. Шостаковича, в сочинениях некоторых других авторов и стало своего рода знамением времени.

Примечательна в этом плане и Вторая симфония Б. Чайковского. Она производит весьма сильное и непосредственное впечатление и даст, по всей видимости, обильную пищу для аналитических изысканий. Как и творчество автора в целом, эта музыка высокоинтеллектуальная. (Разумеется, указанным свойством не исчерпывается содержание симфонии, но характеристика мира ее образов — разговор особый). В произведении Б. Чайковского множество отклонений от устоявшихся композиционных норм: и превалирующее положение первой части, по размерам большей, нежели две другие, вместе взятые, и пронизывающий все части сонатный принцип,

Илл. 2

После исполнения Второй симфонии Б. Чайковского. На снимке: композитор с К. Кондрашиным

и двойная экспозиция — в разных оркестровых группах первого сонатного Allegro, и т. п. Во всем этом проявляется богатое воображение, эрудиция и мастерство — признаки подлинной культуры мышления.

Среди прочих оригинальных вещей в симфонии обращает на себя внимание перед концом первой части так называемый коллаж (термин, как известно, заимствованный из области живописи): реминисценции далеких музыкальных эпох, цитаты из Моцарта, Бетховена, Баха и Шумана. Прием этот — музыкальная аппликация — входит ныне у нас в моду. Применение его должно быть сопряжено с осторожностью и строгим контролем вкуса, что в данном случае (и это, увы, случай редкий!) присутствует.

Самый факт довольно частого использования отмеченного приема, видимо, может служить одним из показателей более общей тенденции, желания соединить вместе разнородные и порой весьма далекие стили. Нечто подобное мы наблюдали и в «Октябрьской оратории» Им. Калныня. В дни съезда мне довелось услышать в записи новую, недавно исполненную в Новосибирске, Третью симфонию А. Мурова, сочинение интересное, яркое и дискуссионное. Весьма цельный замысел ее сводится к соединению частей, казалось бы, несовместимых. Таковы, к примеру, шестая и восьмая части: по-современному услышанные старинный «Менуэт» и музыка «Из русских кантов».

Плодотворный образец стилевого синтеза представляет собой блестящая сюита А. Петрова из балета «Сотворение мира»: в ней сплавлены традиции советского балетного творчества, прежде всего Прокофьева, и целая «энциклопедия» французской музыки, от эпохи рококо до современной эстрады. Сопоставляются интонационные образования, тембры, нарочито негармонирующие, и результат оказывается столь смешным, озорным, остроумным (хотя есть в сюите и проникновенная лиричность, грусть), что не только публика, но и исполнители не могут сдержать улыбки. Это — одно из удачнейших за последнее время воплощений серьезного в веселом (редкая разновидность искусства, потому что — трудная!).

Еще одну любопытную попытку «стилевого конгломерата» представляет собой тройная Фуга для оркестра Т. Курбанова. История музыки знает немало попыток наполнить баховские полифонические формы иным интонационно-ритмическим составом. Однако органического единства удавалось достичь не часто. В данном случае молодой автор исходил в своем сочинении из особенностей узбекских макомов. Фуга оказалась динамичной, эффектной, и все же баховское доминирует, оно «подминает», пересиливает национально-характерное.

Убедительным образцом свободного композиционного решения может служить Концерт-рапсодия для фортепиано с оркестром А. Хачатуряна. Признанный мастер остается в этом опусе верным своему художническому Я. Стихия праздничной виртуозной импровизационности захлестывает слушателя. Музыка, живо, энергично пульсирующая, пронизанная изощренными ритмами, движется большими, неделимыми пластами. Она словно рисует картины, развертывающиеся на обширных, залитых солнцем пространствах. Сочетание внутренней импульсивности звучания и внешне неторопливого, привольного течения его составляет композиционную специфику Концерта-рапсодии. Кажется, форма диктуется лишь прихотью солиста-импровизатора: исчерпав возможности показа и преобразования одной темы, он переходит к другой. На самом деле все совершается по весьма стройному плану, но лишь иногда (как, например, в завершающем разделе, где материал начальной «импровизационной разминки» у фортепиано становится фоном для мелодии в оркестре) проглядывают наружу крепкие рамки структуры.

Приятное впечатление непредвзятостью образного мышления произвел Фортепианный концерт молодого В. Кикты. Названия трех небольших частей — Инвенция, Сарабанда и Пастораль — настраивают на неоклассический лад. В действительности же в них значительная доля шутливой мистификации. Инвенция — это полифонически, в традиции Н. Леонтовича, проведенная лидийская мелодия украинской веснянки, а о характере Пасторали могут дать представление авторские ремарки-определения: Misterioso, Feroce, Furioso (лишь в самом конце наступает действительно пасторальное умиротворение). Многочисленные полифонические ухищрения (четырехголосный канон в первой части, одновременное проведение в финале темы в обычном виде и в ритмическом увеличении и др.), в контексте концерта звучащие часто по-озорному, сочетаются с импонирующей скромностью, немногословней целого, хорошим вкусом, впрочем, иногда скромность даже оборачивается некоторой робостью...

Следует заметить, что обновление композиционных принципов и приемов в советском творчестве осуществляется чрезвычайно разнообразно. В одних случаях, как в монументальной трагедийной Четвертой симфонии Б. Лятошинского, сохраняется остов классического цикла, но традиционная форма модернизируется с помощью новых и сложных тематических связей внутри частей и между ними, всепронизывающим и непрерывным преобразованием заданных тезисов. Показательны в этом же плане и симфония Г. Канчели, исполнявшаяся незадолго перед

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Илл. 2

После исполнения Второй симфонии Б. Чайковского. На снимке: композитор с К. Кондрашиным

Содержание