Выпуск № 4 (365) | 1969 - страница 54

случае, «оценки, которые Прокофьев дает (видимо, справедливо) в «Автобиографии» предкам и родителям,— отмечает Кремлев, — нельзя назвать особенно лестными» (стр. 10), в них легко обнаруживаются «оттенки иронии» (стр. 10), а о матери он пишет даже «едва ли не сатирически» (стр 12).

Впрочем, обратите внимание на слова в скобках (в цитате предыдущего абзаца): родители Прокофьева и в самом деле были не слишком привлекательные люди, намекает автор! Для доказательства Кремлев обращается уже не только к высказываниям Прокофьева, но и к письмам его матери, заключая, что отец композитора С. А. Прокофьев — это человек «с каким-то неопределенным жизненным поведением, со смутными и неясными чертами характера» (стр. 10), который «при случае... очевидно, не упускал возможности показать свою власть управляющего» (стр. 11). Мать, Мария Григорьевна, — женщина «чисто бытового склада ума с практической направленностью» (стр. 12), горюющая по поводу финансовых успехов знаменитого пианиста и впадающая в сентиментальный тон, когда речь заходит о столь прозаическом предмете, как могила мужа¹.

Такой сын (явно непочтительный и неблагодарный), конечно, «нигде не находит повода к тому, чтобы сказать о чувствах», связывавших семью его родителей (стр. 13). «Общий смысл» его оценок — «стремление... отметить какую-то заурядность и посредственность, серость окружающей его семейной обстановки» (стр. 12).

Мы узнаем далее, что «семья не была свободна от моральной власти денег», а сам Прокофьев «в детских дневниках... не раз уделяет внимание деньгам» (стр. 13), даже играет в проектирование наиболее дешевых проектов железной дороги и «даже «продает» землю в саду за конфеты, хотя и не получает их» (стр. 13)².

Мы узнаем, наконец, что уже в детстве и юности самолюбие и гордость Прокофьева «были, как известно, чрезвычайными» (стр. 13). Ему свойственны: заносчивость, высокомерие, насмешливость, надменность, «убежденная и последовательная самоуверенность» (стр. 14), поверхностные, не затрагивающие «глубин души», «эмоции внешнего порядка, эмоции напора, наскока, возбужденности» (стр. 15), «интерес к рассудочным развлечениям» (стр. 16), любовь к эксцентрическому и еще многое, многое, многое в том же роде...

Портрет, набросанный в разделе «Юные годы», Кремлев в дальнейшем развивает и дополняет (об этих дополнениях мы еще будем говорить), но многие основные и важнейшие черты уже здесь либо ясно намечены, либо выписаны вполне обстоятельно. Этот момент имеет принципиальное методологическое значение для Кремлева. Он специально подчеркивает, что «особенно важно понять, какие основные черты эмоционального мира, характера, вкусов и т. д. Прокофьева стали явственно формироваться уже в детстве и отрочестве» (стр. 14). Исходя из описанных им качеств личности, особенностей темперамента, склонностей и т. п., Кремлев будет описывать и эстетику композитора (притом отнюдь не одну только «теоретическую» — в высказываниях, но также «практическую» — в творчестве) .

«Портрет» Прокофьева — человека и композитора (равно как и дальнейшие аналитические выводы Кремлева) весьма нов и далек от общепринятых в существующей литературе представлений. Далек он и от истины. Попробуем разобраться, что же здесь просто неправда, а что — верно «фактически», но неверно истолковано, не понято, вольно или невольно извращено.

Рассказывая о жизни своих родителей, Прокофьев пишет о том, какие трудности встали на пути молодых людей (брак этот был неугоден родственникам отца). Он говорит об их взаимной любви с волнением, гордостью и даже растроганно: «Да, препятствия были, но любовь была сильнее... Не без тайной гордости мне хочется отметить: в своей семье мать была самой интеллектуальной: то же в своей семье был отец. И по взаимному влечению произошел отбор»³. «У меня сохранился один документ <...> — пишет далее Сергей Сергеевич, — письмо матери к отцу <...> когда они были помолвлены, но препятствий к свадьбе предвиделось много. Глядя на него, мне странно и трогательно представлять свою мать молоденькой влюбленной девушкой, видеть этот еще не сложившийся, полугимназический почерк, в котором проглядывают зачатки будущего ее почерка, красивого и энергичного, и такого знакомого! Пускай он еще не сложился вполне: письмо полно и любви, и сарказма, и ссылок на рассудок, и цитат, и главное, неудержимой устремленности»⁴. «Счастливая пара», — говорит потом композитор.

_________

¹ Цитирую целиком этот «слащавый», как говорит Кремлев, отрывок из письма стареющей женщины к сыну через два с немногим месяца после смерти С. А. Прокофьева: «Побывал ли ты на могилке у папочки? Варенька пишет, что была 25-го и украсила цветочками. Спасибо ей, голубушке» (стр. 12).

² Все разрядки в цитатах — здесь и далее — мои; исключения отмечены особо.

³ «С. С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания». Изд. 2. доп. М., Музгиз, 1961, стр. 19. (В дальнейшем ссылки на это издание даются сокращенно: «Прокофьев. МДВ».)

⁴ Там же, стр. 20.

А вот первая «зарисовка» облика отца: «Отец был высокого роста, с большой черепной коробкой, иконописным носом суздальского писания и четырехугольно подстриженной суздальской бородкой, даже бородой. Очки придавали ему серьезный вид, но даже в старости он сохранил способность смеяться неудержимо, как дитя»⁵.

Ни одной из этих цитат Кремлев, конечно, не приводит. Между тем они имеют ключевое значение для всего дальнейшего повествования Прокофьева. Именно с рассказа о любви родителей начинает композитор описание своего детства. Волнующая история двух любящих молодых людей окрашивает в сердечные, теплые тона и все последующие страницы «Детства» с их богатым юмором и незлобивой иронией.

Кстати, об иронии. Подбирая насмешливые высказывания Прокофьева о членах его семьи, Кремлев упустил одно лицо, на долю которого в «Автобиографии» отпущено, безусловно, наибольшее число насмешек. Это лицо — сам Сережа Прокофьев! Начиная с комического происшествия в церкви и с шишки на лбу («удар был здоровенный»⁶), переходя к историям первых своих опусов («трудно придумать более нелепое название, чем то, которое я дал этому сочинению»⁷) и первых публичных выступлений, рассказывая о злоключениях во время зарубежных поездок, вспоминая об успехах и неудачах, Прокофьев все время шутит, иронизирует и даже язвит, весело и заразительно смеется над самим собой.

Нужно не иметь никакого, даже самого элементарного чутья к смыслу и характеру общего тона прокофьевского повествования, чтобы всерьез говорить о «стремлении композитора отметить какую- го заурядность и посредственность, серость окружающей его семейной жизни», чтобы глубокомысленно коллекционировать его иронические замечания и всерьез называть их «не особенно лестными» и «едва ли не сатирическими».

Верно, в «Автобиографии» немало иронии. Более всего в адрес самого автора. За шуткой, за деловитой беспристрастностью, порой за кажущейся нарочитой объективностью Прокофьев нередко прячет чувство, избегает слишком открытых душевных излияний. Неприязнь к чрезмерной открытости эмоций, отвращение к малейшей несдержанности чувств, к сентиментальничанию, откровенничанию, нетерпимость к фамильярности, боязнь всякого нескромного вмешательства в мир личных переживаний и отношений — черты, в немалой степени свойственные вовсе не одному Прокофьеву⁸. Известно, как не любил даже само выражение «играть с чувством» Петр Ильич Чайковский — композитор, которого по недоразумению вошло в обычай противопоставлять Прокофьеву. Именно в связи с творчеством Чайковского Асафьев проницательно заметил, что «хрупкость всякой впечатлительной душевной организации заставляет организм, в целях самозащиты, не раскрываться до конца, не развивать чувство до сжигающей страсти, не обнажать своих переживаний до цинического восторга перед ними»⁹.

Ироничность Прокофьева — та же самозащита. Значения иронии Прокофьева Кремлев не понял или, быть может, не захотел понять. А скупых, но глубоких и важных слов композитора о чувствах, связывавших родителей, Кремлев, по-видимому, просто не заметил...

О семье Прокофьевых, «чрезвычайно радушной и гостеприимной»¹⁰, об укладе жизни и семейном быте, которые «были таковы, что Сережа привык говорить и поступать всегда прямо, правдиво и честно»¹¹, о нежной привязанности мальчика к матери, о редких качествах ума и души М. Г. Прокофьевой и ее настоящем таланте воспитателя сохранилось немало воспоминаний.

Вот что писал, например, Глиэр: «С первых же минут встречи я почувствовал себя, как в родной семье. Мария Григорьевна... оказалась очень интересной и живой собеседницей, умевшей создать вокруг себя простую и сердечную атмосферу». Сережа Прокофьев «был, по первому впечатлению, очень мягкий и ласковый мальчик, нежно привязанный к родителям. При более близком знакомстве я почувствовал, что он обладает сильным характером и волей к труду, большим самолюбием, особенно проявляющимся в работе». «Прокофьев всегда сознавал огромную роль, которую сыграла в его творческой биографии мать, на всю жизнь сохранил к ней благодарную любовь и верность ее заветам»¹².

Кремлеву, конечно, известны воспоминания Глиэра (как и приведенные выше отрывки из воспоминаний Моролевых), но цитировать их он

_________

⁵ Там же, стр. 19.

⁶ Там же, стр. 26‒27.

⁷ Там же, стр. 29.

⁸ За эти же черты стиля «Летописи» не избежал упреков в чрезмерной сухости и бесстрастности Н. А. Римский-Корсаков. Кстати, эта, по словам Прокофьева, «любопытнейшая книга» повлияла, видимо, на гон и характер отдельных страниц «Автобиографии».

⁹ Игорь Глебов. Петр Ильич Чайковский. Его жизнь и творчество. Пг., «Мысль», 1922, стр. 69.

¹⁰ «Прокофьев. МДВ», стр. 343. (Воспоминания В. М. Моролева.)

¹¹Там же. стр. 349. (Воспоминания М. К. Моролевой.)

¹² Там же, стр. 351‒352, 356.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание