Фото

уже наметило будущий расцвет) и тончайшая артикуляция ткани отошли на задний план перед несколько прямолинейной нюансировкой и темповой взвинченностью. Насторожили: антикантиленная середина в Токкате, скованная импровизационность финала Прелюдии, скрупулезная педальная фильтрация, обнажившая, так сказать, каркас этих пьес (он остался без присущего ему микроцветного декорума).

Я неслучайно заговорил уже о Токкате, перескочив через вторую часть цикла — Сарабанду. Она была «облицована» такими звуковыми комплексами-плитами, ритм ее столь непререкаемо ступал в пространство зала, что, как ни далеко это отстояло от «стилизованной ретроспекции» Дебюсси в галантную эпоху (вспомним, сколь часто он возвращался к ней: «Бергамасская сюита», Сарабанда второй серии «Образов» и многое другое), значительность интуитивных побуждений исполнительницы позволяла надеяться на ее будущие интерпретаторские подвиги в воспроизведении крупных сочинений Баха, Бетховена, Брамса.

Прозвучавшая затем Пятая соната Прокофьева уверила в этом еще больше. Andantino здесь ответило на многие вопросы. Прежде всего, стало ясно: внестилевого романтизирования, этого кочующего «общего места» в игре стольких исполнителей, у Новицкой нет. Впрочем, вскоре явилось новое подтверждение тому: «Старый замок» из «Картинок» Мусоргского и сыгранные «на бис» сочинения Скрябина.

Мне представляется, что Новицкая — в числе тех счастливцев, кто наделен прежде всего истинно крупной волей художника. Именно поэтому за весь концерт я не смог заметить каких-либо «квантов переживательности», которые и не суть драматическое переживание и не суть лирическое высказывание. Конечно, огромное значение имел сам «материал» программы — две трети ее составляли сочинения Прокофьева и Мусоргского, не столь уж провоцирующие на дрейф в мелких волнах чувствительности. Но кто не слышал, как та же музыка предлагалась исполнителями в манере темпераментного дилетанта, размалевывающего холст? Ничего подобного мы не услышали у Новицкой. Во всем, что она делала, была прежде всего стилистическая чистота — качество, по-видимому уходящее корнями в «породу» ее таланта. И поэтому позволю себе указать уже сейчас: кто знает, в какой бриллиант отгранится эта «порода» (опасностей здесь не меньше, чем перспектив), но что она начисто лишена примесей, так сказать, чистопородна, — это бесспорно.

Доказательство — «Сарказмы». Редко можно услышать столь «буратинное» staccato, которое буквально пронзило своей характерностью весь цикл. Исполнение было полностью освобождено от тех черт импрессионистичности, которые отличают еще не скинувшего модную одежду эпохи Прокофьева «Мимолетностей» от Прокофьева «Сарказмов». С трудом верится, что столь молодая артистка может создать подобное впечатление лишь с помощью интеллекта. Но результат налицо! Какой-то безжалостный прокофьевский интеллектуализм, вытаскивающий на свет божий и «разоряющий на корню» всякую туманность, иллюзорность, замутненность идеи или чувства, здесь присутствовал. Правда, в этом «издании» он воспринимался жутковато, ибо исходил от такого юного существа. Ощущение усугублялось еще тем, что, как мы уже знаем, программа не имела ни одного уютного, милого сердцу уголка, где «рядовой» слушатель мог бы запросто расположиться, предаться слуховому наслаждению...

Но пусть умолкнут иронические нотки. Наставники дебютантки, по-видимому, не случайно остановились именно на данных сочинениях. И сделано это было, разумеется, для подчеркивания сильнейших творческих качеств пианистки, которые, все более раскрываясь, убеждали, что эстетические влечения ее далеки от романтизма, от интимной лирики, от смятенности и трепетности, которыми, казалось, должна была быть заполнена столь юная душа...

Концерт, шедший от сочинения к сочинению с редким успехом (какая четкая, я бы сказал разящая остротой внутреннего видения, образность обнаружила себя в «Двух евреях», резкая графичность — в «Балете невылупившихся птенцов», могучая колокольность — в «Богатырских воротах»!), — парадокс! — столь же постепенно пробуждал во мне настороженность. Мне явно не хватало романтической раскрытости, какой-то сиюминутности творения музыки. Нет, не rubato

расплывшейся мечтательности, а Мечты, которая рождает не скованную никакими регламентами «крылатость» звучащих образов.

Впрочем, эти требования можно назвать и чрезмерными, если учесть, что конкурс — это уже система регламентов, а Новицкая только что победоносно прошла сквозь нее. Разумеется, столь впечатляющее событие наложило свой отпечаток на молодую артистку, и от некоторых критериев и ощущений еще предстоит в будущем избавляться. Но кроме всего думалось и другое. Может быть, дебютирующей исполнительнице, которой столь щедро отведено таланта, и не дано заколдовать слушателя, «присвоить» его... как это сделал, например, Ван Клиберн, — правда, ему тогда шел 21-й год! А здесь — 16! Терпение, терпение...

Концерт близился к своему ярко успешному завершению. Было совершенно очевидно: публика, ждавшая минуты оваций, их подарит, а Новицкая их получит. И вполне заслуженно, ибо и того, чем она уже на сегодня располагает, — повторим: свой звук, свой ритм и, прежде всего, категорическое господство в общении с материалом и инструментом, — достаточно, чтобы смело ринуться навстречу лепке своего стиля.

Рядом сидевший мальчик прошептал с гордостью: «Это наша школа» (он дал понять, что имеет в виду Центральную музыкальную, которую недавно окончила Катя). И мне с неменьшей гордостью подумалось: да, это крупный успех школы... нашей, советской пианистической.

Гр. Хаймовский

НА АФИШАХ — НОВЫЕ ИМЕНА

В последние годы заметно возросло внимание слушателей к органной музыке. Если раньше, в довоенные годы, такие вечера в столице были редкостью, то сейчас порой даже на одной неделе их бывает несколько. Причины этого, несомненно, и в возрождении интереса к старинной музыке вообще, и в активной пропагандистской деятельности «рыцарей органного искусства», среди которых в первую очередь надо назвать Л. Ройзмана. (Он сменил своего учителя А. Гедике на посту руководителя органного класса Московской консерватории.) Ройзман не только подготовил плеяду молодых артистов, но и содействовал постройке органов в ряде городов Советского Союза, а также введению специальных классов в периферийных музыкальных вузах. В этой связи кажется не случайным появление на афишах новых имен его учеников — Б. Романова и В. Тебенихина.

Романов три года назад окончил Московскую консерваторию и тогда же был удостоен диплома первой степени на конкурсе органистов в Праге. Как исполнитель он принадлежит к музыкантам ясного «классического» профиля. Светлое восприятие мира, гармоничность, уравновешенность — вот черты его творческой палитры. Ему ближе мир лирических образов, нежели мир бурных драматических страстей. В прошлом сезоне после ряда успешных гастрольных концертов он выступил с большой и разнообразной программой в Малом зале консерватории, а в этом — в Зале имени Чайковского.

«Органная месса» Баха — гласила афиша. Укажем попутно, что название мессы не принадлежит композитору, это скорее бытующее, подобно «Лунной сонате», обозначение сборника пьес, составившего изданную в 1739 году самим Бахом третью часть его собрания клавирных сочинений «Klavier übungen». В него включены Прелюдия и фуга E-dur и десять хоралов на евангельские тексты. В концерте исполнялись только большие, наиболее трудные из них.

В своей интерпретации молодой органист стремился выявить «скульптурность» искусства Баха (по меткому выражению Г. Хубова), в котором сочетается сила разума и сила чувства, вдохновенная импровизационность и точный расчет. Уже первые звуки монументальной Es-dur’ной прелюдии вводят слушателя в мир возвышенных образов. Мощное, энергичное звучание инструмента с использованием интересной регистровки оттеняет поэтичную перекличку тембров в лирических эпизодах этого произведения.

Спокойно, мерно, целомудренно звучит G-moll’ный хорал. Эти же качества отличают интерпретацию H-dur’нoгo хорала, в котором преобладает светлое пасторальное звучание. По контрасту с ним особенно торжествен характер следующего. Нарядная инструментовка (с применением регистра «колокольчиков») подчеркнула изящество и какой-то праздничный свет музыки.

Интересен «Schöpher», который исполнитель начинает применением регистров туманного, несколько мистического колорита. Постепенно тембры проявляются, речитатив вокализируется, хотя двухголосное построение после него, изложенное

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Фото

Гр. Хаймовский

НА АФИШАХ — НОВЫЕ ИМЕНА

Содержание