Выпуск № 1 (362) | 1969 - страница 10

светлый, приветливый облик сына — «неубитого, живого»...

Трепетность любви, заботы и волнения — все это передается в речитативе-обращении к бойцам «А мой Иванко все идет?». И здесь появляются словно «подслушанные» в жизни обороты, приближающиеся к разговорным.

Иванко погиб. Но дома его ждут и тревожатся о нем всегда. Мы понимаем это, вслушиваясь в ритмически измененный речитатив, который становится почти постоянным фоном фортепианного сопровождения. Его мягкое и теплое звучание, близкое колыбельной, вызывает дорогие, далекие воспоминания...

Короткий, по-военному деловой, полный уверенности ответ наших бойцов матери. Мы словно слышим украинскую песню, рожденную в боях гражданской войны или в партизанских походах «от Путивля до Карпат», со всеми характерными ее отличиями. Трижды этот суровый марш как рефрен звучит в романсе. Кстати, столь традиционные для русско-украинского фольклора повторы немало способствуют воссозданию той атмосферы народности, которой проникнут цикл. Упомянем, наконец, о лаконичном мотиве, играющем в нем важную роль психологического подтекста. Действительно, смысловая емкость остинатно повторяющегося однозвучного мотива очень велика. Что это — стук в оконное стекло? Символ неотвратимости судьбы? А может, просто штрих траурного марша?.. Этот выразительный оборот уже во втором такте вступления нарушает задумчивую повествовательность романса и далее непрестанно напоминает о себе, усиливая тревожный накал музыки, скорбно окрашивая заключение...

В стихотворении Малышко композитор чутко уловил песенность и, претворив ее, прежде всего, в мелодике, отразил и в структуре романса. Однако куплетность, строфичность не мешают выявить ясные признаки романсного жанра: средний эпизод — взволнованный рассказ о гибели сына, — контрастируя с обрамляющими его разделами, в то же время объединен с ними интонационным родством. Прием, как известно, не нов, но использован он уместно и органично.

Второй номер цикла — «Правда». Это монолог, в котором философская раздумчивость сочетается со страстностью утверждения. «Познай росинку и теченье звезд, зерно и камень, и весь мир могучий», а правда — порой жестокая, неотступная — одна. Бороться за нее до самоотречения, до смерти — вот цель жизни. Не за нее ли борются сыновья, не на нее ли благословляют их матери?

Тон романса приподнято-мужественный: уже не сдержанное повествование — патетический душевный порыв слышится в нем. Композитор утверждает этот образ с помощью вокальной декламации — гибкой, выразительной. Напевность первых фраз овеяна сердечным теплом: так хранят в душе память о самом дорогом. Голос солиста, словно избегая «громких слов», интонирует спокойно, плавно и вершины достигает в постепенном, без скачков, нарастании. Но чем дальше, тем более широкой и размашистой становится речь. Теперь рубленость стихотворных фраз, отсутствие рифмованных строк диктуют композитору и резкие интервальные скачки, и смену размеров, и большую ритмическую свободу. Музыка следует за эмоционально насыщенным словом, обогащает его...

Но если вокальная партия развивается по принципу «свободного развертывания», то в фортепианном сопровождении покачивающийся мотив «колыбельной», которым открывается романс, серьезно трансформируется. То он слегка «сдвигается» интонационно, и тогда нарушается первоначальная интервалика с ее щемящим полутоновым ходом. То меняется размер, выравнивается ритм, попевка утрачивает элегический характер. Постепенное нагнетание драматизма («Так смелым будь!») приводит к кульминационному эпизоду. Мы слышим короткий выразительный мотив-возглас, а затем заключительные четыре такта романса возвращают нас к его задумчивому «колыбельному» звучанию. Не просто повторением является он здесь: человек, выдержавший жизненные испытания и оставшийся верным правде, верен и светлым воспоминаниям детства, заветам матери.

...Двери хаты — настежь. Столы ломятся от угощения. Валом валит народ. Это односельчане пришли встречать героев своих. Только ушло от матери семеро, а вернулось трое... Летит песня над селом. Девчата ожидают хлопцев. Весело звенит бубен, катится, кружится все в веселом вихре бесшабашной пляски. Все чарки уже давно высохли, лишь четыре остались нетронутыми...

Картина, запечатленная в «Балладе» — романсе, завершающем цикл Мейтуса, — привлекательна яркостью красок, рельефностью контрастов, народной жанровой основой, выявленной очень непосредственно. Пожалуй, в этом плане «Баллада» — наиболее выразительный номер, прямо продолжающий линию первого романса.

Вот из украинской думы пришел вступительный пассаж-распев с альтерацией II и VI ступеней, с секстольным разбегом и звенящей доминантой-кульминацией. Органически близка народным напевам горестная мелодия-плач в среднем эпизоде («Веселите своих побратимов гордых; трех счастливых, живых, четырех же — мертвых!»), близка мерцанием альтерированной и натуральной ступени, характерным ритмическим рисунком, четкой ладовой опорой на тоническое тре-

звучие. И танцевальностью обрамляющих строф, и переменным размером речитатива — зазывания гостей (как чутко уловлен и передан здесь ритм стиха и самый дух бытового говора!).

Слушаешь музыку и видишь всю сцену возвращения сыновей. Однако же описание происходящих событий и обстановки — не главное в ней. В самом деле, почему бас танцевального аккомпанемента нисходит по ступеням хроматической гаммы? Почему описание встречи сопровождается однотонными повторами мелодии-плача? Почему в последнем возгласе — горьком «Эх!» — тоскливо тянется квинтовый тон? Ответ на все эти «почему» достаточно ясен. Кажется, музыка говорит нам: безмерны утраты, но жизнь продолжается — ведь за нее погибли те четверо. И вечно будет помнить народ «побратимов гордых» — и в отчаянье горя, и в радости праздника... В романсовом творчестве Мейтуса цикл «Мать» — новая важная страница. Разные по жанру и характеру, его номера идейно значительны, профессионально безупречны. Искренняя, сердечная, взволнованная музыка заставляет прочувствовать, осмыслить конфликт высокой силы и сложности. Мать. Вечная, нестареющая тема...

Л. Бас

Белоруссия

Деревья забыли уже про утраты,
Раны свои залечила земля.
Лишь ничего позабыть не смогла ты,
Память моя!

Эти строки Максима Танка могли бы стать эпиграфом к фортепианному циклу Льва Абелиовича «Фрески». Нет сомнений в том, что образы девяти пьес-картин программных «Фресок» движутся по незаросшей тропе воспоминаний, что музыка несет в себе скорбную память о пережитых событиях трагических военных лет.

В ней, как в фокусе, сосредоточились чрезвычайно характерные для творчества композитора «полярные» состояния: на одном полюсе — смятение, порывистость, стихийный стремительный бег, нервная импульсивность; на другом — задумчивое погружение в себя и напряженное вслушивание в тишину, а порой — драматически-протестующий монолог.

Сумрачные тени прошлого встают со страниц «Фресок». Тревожной настороженности полны образы первой пьесы цикла — «Шаги в ночи». Ей присущи интонационная и ритмическая зыбкость, затрудненность быстро «угасающих» мелодических подъемов. Тем не менее, музыкальная ткань «организована» с помощью неуклонных шагов остинатного баса.

Отчаянный порыв слышится во второй пьесе, «Беглец». Здесь словно оживают в звуках начальные страницы лирической повести Василя Быкова «Альпийская баллада» (эпизод побега из фашистского концлагеря). Резкий удар заключительного аккорда прерывает безудержный бег музыки. По сути дела тут и происходит трагическая завязка действия цикла; все последующее воспринимается как его развитие. Горестное осмысление происшедшего — следующий номер, «Скорбный час». Ширится и нарастает в нем тяжкое чувство, рожденное исходной интонацией плача. Сгущенно-минорная окраска (си минор с IV и V низкими ступенями) и устойчивые остинатные формы изложения материала способствуют впечатлению даже некоего оцепенения.

Драматическим центром «Фресок» можно считать пьесу «Порыв». «Развитие событий» естественно приводит автора к образам возмущения, протеста и борьбы. Отсюда преобладающая разработочность в течении музыки, отмеченной на-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Л. Бас

Белоруссия

Содержание