Выпуск № 1 (362) | 1969 - страница 44

но или В. Норейка). Каварадосси Забера покорял юношески восторженным преклонением перед силой красоты, настоящей патетикой, рожденной контрастами декламации и широкой кантилены. Трогательная нежность звучала в дуэтах с Тоской в первом и третьем актах. Но напряженный второй акт — сцена допроса, вообще очень трудная, — оставлял менее сильное впечатление: в нем явственно сказывался перевес лирического над драматическим в даровании актера.

Я. Забер — Герман,
«Пиковая дама» Чайковского

Кстати, проблема взаимоотношения лирического и драматического в творчестве Забера обратила на себя внимание критиков еще несколько лет тому назад. В 1965 году уже упоминавшаяся В. Берзиня, размышляя о дальнейших путях развития его таланта, так сформулировала эту тему: Отелло и Герман — или Альфред и Ленский? Не отказывая артисту в праве на драматические партии, критик видела, однако, его будущее как tenore di grazia, а не tenore di forza. На этот же путь направлял его и Тонс. Однако Забер, до тридцати лет воздерживавшийся, по советам итальянских учителей, от исполнения драматических партий, упрямо мечтает о Радамесе, уже поет Германа.

А может быть, стремления певца имеют свои основания? Ведь называли же его в театре лучшим Германом, говорил же режиссер о полном воплощении своего замысла, а публика приходила специально «на Забера»! Действительно, на первых спектаклях он пел мягко и свободно, темпераментно и с увлечением, не форсируя. Яркое впечатление оставляли лирические ариозо «Я имени ее не знаю» и «Прости, небесное созданье». Выразительно звучали и трагические речитативы, исполняемые полушепотом, — особенно в четвертой картине. Правда, и тогда уже кое-что настораживало: не ощущалась драматическая вершина в первой картине — в клятве явно недоставало мощи звучания голоса. И в кульминациях сцены с Лизой голоса подчас попросту не было слышно. Не удовлетворяла и последняя картина: в forte арии «Что наша жизнь...» не было свободы, на сцену смерти Германа у певца уже явно не хватало сил. Эпизоды безумия получали чисто внешнее истолкование. — Забер искусственно взвинчивал себя, прибегал к наигрышу. Страдала этими недостатками и сцена в казарме.

Публика же была в восторге. Однако критики, уделявшие Заберу столь активное внимание в период, когда он только еще подавал надежды, теперь хранили упорное молчание. Не замечая этого угрожающего затишья, опьяненный восторгами поклонников, артист отправился на отборочное прослушивание к Конкурсу имени Чайковского. Его выступление с драматическим репертуаром вызвало недоумение жюри. За этой неудачей последовала другая: после первых же номеров сольного концерта в Ленинграде пришлось срочно менять программу — сложные арии уступили место неаполитанским песням и лирическим романсам латышских композиторов.

Однако Забер упрямо продолжал «драматизировать» тембр. Голос постепенно утрачивал красоту и мягкость, слабели верхние ноты. И сейчас актер начинает партию Германа столь густым баритональным звуком, что фразу «Я имени ее не знаю» он выпевает так, словно это верхний предел его диапазона. Прежнюю мягкость сменило форсирование — обычный показатель неестественности чувств и страстей...

Первые спектакли «Пиковой дамы» принесли немало огорчений и Карлису Зариню. Но мы уже отмечали способность артиста совершенствовать партию в готовой постановке. Именно так случилось и с его Германом. Он выработал полную свободу сценического поведения, избавился от однообразных жестов и мизансцен, например в сцене в казарме (она, как и сцена бала, недостаточно точно режиссерски разработанная в спектакле, была особенно трудна для

Зариня). Любопытно: в первых картинах певец стремится всемерно подчеркнуть лирическую сторону роли, намечая, однако, будущую трагедию. Великолепно проводит он два контрастных кульминационных эпизода — драматическую клятву и лирическую сцену с Лизой. Чувство стиля нигде не изменяет ему, страсть не утрачивает благородства, не становится по-веристски бурной и неистовой.

Не совсем обычна в исполнении Зариня сцена у Канавки. Артист трактует ее как последнюю вспышку искренних, светлых чувств в душе Германа, словно перекидывая арку к любовному дуэту второй картины. И тем еще ярче оттеняет контрастность финала, который становится у Зариня подлинной вершиной роли. С момента появления в игорном доме его Герман не может оторвать глаз от зеленого сукна, жадным взором следит за карточной игрой. Это возбуждение находит свое выражение в арии «Что наша жизнь...», которую певец наполняет горькой бравадой. Голос звучит превосходно и столь легко, что вполне понятно его желание спеть арию в основной тональности, на полтона выше общепринятого (именно так Заринь и записал ее на пластинку). А потом, будто вдруг обессилев, артист целиком на piano проводит сцену смерти Германа...

...Опасаюсь, что «Пиковая дама» сыграла в некотором смысле роковую роль для Яниса Забера. После Германа даже партия Туриду в «Сельской чести», словно специально созданная для Забера, зазвучала много хуже. Казалось бы, в этой роли есть все, чем силен певец; красивая лирическая кантилена, бурные взрывы страстей, выразительные ариозо и дуэты. И сам образ сельского парня, избалованного успехом, любовью, легкими победами, не в пример легче, понятней, проще, чем одержимый герой Чайковского. На премьере многое компенсировалось увлеченностью артиста. Превосходно был исполнен труднейший дуэт с Сантуццей (в чем немалая заслуга и партнерши Забера — Ж. Гейне-Вагнер). Однако в целом эта партия не стала следующей ступенью в овладении вершинами мастерства. Более того, знаменитая ария прощания с матерью звучит гораздо менее красиво и беднее по краскам, нежели в первое время по приезде певца из Италии. Утратила нежную прелесть, которая покоряла в исполнении Забера прежде, и лирическая сицилиана: он поет ее чуть ли не сплошь на forte (причем не влюбленной Лоле, а публике).

За Туриду последовал Манрико (Рижский театр недавно поставил «Трубадура» на итальянском языке). Этой премьере предшествовал ряд драматических событий: партия давалась певцу с трудом, верхнее до на репетициях он брать не рисковал, а перед самой премьерой заболел и вынужден был начать лечить горло. Критики, оценивавшие выступление Забера, состоявшееся несколько месяцев спустя, поспешили заверить, что он с честью справился с поставленной задачей. Однако тут же подчеркивалось (например, А. Даркевичем), что наиболее сильное в его искусстве — певучая кантилена, что он мог бы стать латышским Собиновым (напомним, кстати, что Собинов никогда не пел ни Германа, ни Манрико), и что в драматических ролях он теряет самое ценное — неповторимую красоту тембра.

Действительно, в партии Манрико редко можно услышать прежний красивый голос Забера. Уже первая серенада за сценой звучит тяжело и грубовато, потому что певец настойчиво стремится подчеркнуть драматизм. Второй акт, как известно, вообще лишен больших сольных эпизодов. А выразительность лирической арии третьего акта теряется из-за чрезвычайно неудачно исполняемой вслед за ней «кабалетты»: очевидно, предстоящее до столь нервирует певца, что в ожидании его он снимает все предшествующие звуки с дыхания. В результате хотя до и есть, но «кабалетты» в целом нет. И только освободившись от угнетающей заботы о высокой ноте, Забер оживает: появляется и страсть, и пылкость, и искренность. Впрочем, очень трудно давать точные оценки партии Манрико у Забера, ибо услышать его в этой роли редко кому удается. Так, например, на пяти спектаклях «Трубадура», показанных Рижским театром на недавних гастролях в Ленинграде, артист не выступил ни в одном: на протяжении полутора месяцев ему так и не удалось вылечить горло.

Почти во всех спектаклях «Трубадура» Манрико исполнял Заринь. Он стремится раскрыть всю многогранность сугубо драматической партии, акцентируя не только героику, но и проникновенную лирику. Уже звучание первой серенады за сценой поражает легкостью, полетностью кантилены, протяженностью дыхания. И хотя Зариню не довелось учиться в Италии, голос его отличается красотой подлинного bel canto.

Удачно проводит актер и другой лирический эпизод — сцену с Леонорой в третьем акте. Любопытно, что характер голоса певца в «Трубадуре» настолько преобразился — вероятно, под влиянием работы над лирическим репертуаром, — что один из ленинградских критиков определил его даже как лирико-драматический тенор.

Думается, это не случайно. Прежде чем приступить к созданию образа Манрико, Заринь хорошо изучил различные трактовки «Трубадура» и счел основным в своем герое не бруталь-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Я. Забер — Герман,«Пиковая дама» Чайковского

Содержание

Я. Забер — Герман,
«Пиковая дама» Чайковского