Выпуск № 1 (362) | 1969 - страница 30

листва от жгучего багрянца осени. Но Украинский не нашел средств, чтобы самобытность натуры юного героя, особый ритм и «температура» его чувств обрели четкие контуры человеческого характера. Контрастность образов отца и сына, разведенных любовью, как секундантом, на противоположные стороны барьера смертельного для обоих поединка, носит внешне-декларативный характер. Взволнованная горячность, порывистость Княжича, стремительность его реакций, юношеская экзальтированность излияний часто превращаются у певца в сентиментальную мелодраматичность, надрывность (например, в сцене с матерью в последнем действии). К сожалению, в квартете главных героев спектакля этот голос оказался наиболее приглушенным.

Наконец, Настасья-Чародейка, олицетворяющая многоликий образ любви: для одних — ее высочайшее милосердие, радость и счастье, для других — невыносимое бремя страданий, для третьих — мистически-колдовская власть. К ней потянулись жизненные дороги Князя, Княжича, Княгини. Оказавшись в фокусе этого сплетения судеб, словно посланная, чтобы испытать их, став невольной причиной роковых событий, Настасья и сама подвергается величайшему испытанию. Она подобна жрице, свершающей правосудие и одновременно судимой его законами.

Не только сложностью психологической разработки трудна роль Чародейки. Ее вокальная партия принадлежит к разряду тех в оперной литературе, для исполнения которых мало одного профессионального мастерства. Она требует такого голосового богатства, таких качеств вокального материала, которые отличали бы его от обычных, как хрусталь от простого стекла. А. Андриевич во многом обладает этими необходимыми данными. У нее богатый обертонами, звучный, без форсирования, красивого тембра голос.

Но в движении Настасьи к своей мечте, в стремительном «сбивающем с ног» течении событий певица иногда теряет «курс». Порой ее компас — психологическая правда — отказывает. В исполнении появляются стершиеся от многократного употребления штрихи, краски, стереотипные бытовые интонации, чуждые природе образа (особенно назойливые в первом акте). Лишь выходя из потока активного действия, добираясь до островков лирической оценки пережитого, актриса чувствует себя уверенней, ее ощущение музыки становится точнее, и поэтический мир

Сцена из оперы «Черевички».

женской души, готовой на самопожертвование во имя любви, получает более полное, яркое выражение.

В работе всех без исключения исполнителей можно заметить следы происходящих ныне в оперном театре процессов. С боем сдают свои насиженные позиции традиции старой оперной вампуки. Особенно сильно их губительное влияние сказывается в цеховой обособленности дирижера в спектакле. В зале осталось бы гораздо меньше равнодушно смотрящих на сцену людей, если бы зрительный и звуковой ряд (как говорят в кинематографе) сливались бы в единый музыкально-сценический образ, а не существовали бы параллельно.

...Когда Князь, приехавший с Мамыровым на берег Оки, чтобы расправиться с Чародейкой, внезапно сменяет гнев на милость, и, являя свое благоволение, дарит Настасье перстень с руки, — всех, кто с тревогой и страхом следил за их объяснением, как гром среди ясного неба поражает, ошеломляет его неожиданное решение. Чтобы подчеркнуть важность события, Чайковский резко снимает оркестровое сопровождение, «оголяет» человеческие голоса — децимет с хором отмечает крутой поворот действия. Исполнение децимета и должно передать этот «столбняк сознания», раскрыть внутренний смысл происшедшего, что предполагает не формально правильное воспроизведение композиторского текста, а поиск конкретных интонаций, выражающих внутреннее содержание музыки. В спектакле же исполнение децимета не фиксирует психологическое состояние объединенных в ансамбль людей, лишено соответствующих динамических градаций и потому оставляет впечатление музыкальной длинноты.

Пример этот — простейший. Дело, разумеется, не в элементарном соответствии характера музыкального звучания сценической ситуации. Речь идет об осознании дирижером необходимости в каждый момент творить, рождать действие, используя для этого мощные рычаги управления, находящиеся только в его руках. Можно ли простить дирижерам Афанасьеву, Гольдбергу и их коллегам в других театрах (это явление общее!) самоустранение, замкнутость в мире до предела суженных профессиональных интересов? Можно ли им оставаться равнодушными, когда музыке угрожает надуманная режиссерская концепция или рожденный неправильным ее восприятием живописный образ (как, например, аляповатый курортный пейзаж в четвертом действии «Чародейки»)? Не должен ли дирижер чувствовать общую ответственность за жизнь музыки в театре, а не видеть свое «алиби» в правильно сыгранных пассажах оркестра и верно просольфеджированных на сцене нотах? Жизнь отвечает на эти вопросы лаконично: обязан!

*

Гастроли Пермского театра оперы и балета поучительны. Они показали, во-первых, оснащенность его труппы артистическим составом, отвечающим высоким профессиональным требованиям современного оперного театра. Об этом я уже говорил. И тот факт, что это артистическое богатство было не полностью реализовано в спектаклях, не уменьшает его достоинства.

Вновь подтвердилось — и в этом второй важный вывод из опыта гастролей, — что превращение потенциальных творческих возможностей оперного коллектива в реальные (для зрителей) художественные ценности определяется прежде всего эффективностью творческого вклада дирижера и режиссера, направленностью их усилий, органичностью их соавторства. При этом становится очевидным, что серьезный художественный успех в оперном театре, живущем по законам, диктуемым музыкой, невозможен, пока роль дирижера будет ограничена сферой ремесленно-музыкальных функций и не приобретет значения толкователя ее действенного содержания.

Обращение к классике неизбежно приводит к самому трудному испытанию — испытанию временем. Одновременно этим же критерием проверяется и вся система исполнительских средств оперного театра. Огромный успех у зрителей спектаклей Пермского театра — факт бесспорный! — стал еще одним оптимистическим, радостным свидетельством жизненной силы музыки Чайковского. Но ее содержание, сохраняющее живую связь с современностью, значительность, глубина, объемность образов оказываются далеко не всегда «по плечу» исполнителям. Как это ни парадоксально, к испытанию «на современность» один из современных оперных театров оказался менее подготовленным, чем живущий в прошлом веке композитор. Может быть, этому не следует особенно удивляться, потому что Чайковский обладал не каждому данной способностью смотреть и видеть сквозь десятилетия...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Сцена из оперы «Черевички».

*

Содержание