придает исполнительница sforzandi, молниями врывающимся в развитие мысли, а также логически оправданной акцентировке.

Свобода темпоритма в ее интерпретации рондо придает гибкость основному образу, эпизоды же (среди них динамичный ля-минорный) красочными мазками оттеняют идиллическое настроение картины.

В этой сонате, как и в других, артистка подчеркивает песенный характер тем (например, побочная партия первой части, трио в скерцо, рефрен рондо) не только обаятельным звучанием кантилены, но и приближающимся к речитативу творчески-оригинальным интонированием бетховенского мелоса.

Сосредоточенно-страстно прозвучало Largo appassionato. Торжественный бетховенский образ артистка незримо связала с увлекавшим композитора античным эпосом...

Разумеется, способность Марии Гринберг ярко выявлять подтекст исполняемых сочинений, новаторство формы сказалось также при исполнении других сонат. Надолго запомнится прочтение Третьей (ор. 2). В заключение первой части (Allegro con brio) Бетховен, как известно, ввел значительное расширение и каденцию. Артистка опирается на эту оригинальную особенность: она заранее «предвидит» данный момент композиции и потому при исполнении заключительной партии в экспозиции полностью избегает метрической размеренности. Лишь блестящий ход ломаных октав водворяет ритмическую строгость дыхания. Импровизационно-свободно (в стиле каденции) играет Гринберг и начало разработки.

С истинным душевным подъемом было передано Adagio из этой сонаты. Глубоко прочувствованная бескрайняя кантилена («на одном дыхании»), от самого сердца высказанные Seufzer («вздохи»), словно предвещающие последующее столетие романтического искусства, высокий этический пафос... И здесь титаническая мысль сближалась с античной трагедией.

Интерпретация сонаты выделилась также на редкость жизнерадостной трактовкой финала.

Assai allegro прозвучало как вариант излюбленной бетховенской темы, нашедшей впоследствии свое выражение в программе первой части «Пасторальной симфонии» — «Пробуждение радостных чувств по прибытии в деревню»...

Сильное впечатление произвело исполнение сонат десятого опуса. Мария Гринберг стремится запечатлеть симфонически-насыщенную палитру клавирных сочинений. Наиболее законченно в этом плане прозвучала Шестая соната (ор. 10 № 2). Упоенность движением, юмор, наивная запальчивость одушевляли Allegro — как бы жанровую народную сценку. Тембральной выразительностью был отмечен ре-мажорный эпизод разработки (ложная реприза).

В воспроизведении Allegretto проявился столь свойственный искусству Гринберг углубленный психологизм. Музицирование увлекало силой подлинного чувства.

По контрасту финальное Presto было трактовано впечатляюще картинно. Логичная акцентировка, пластичное развертывание формы сообщают интерпретации едва ли не хореографическую выразительность народных игр. Содержание всей сонаты оказалось укрупненным.

Замечательно прозвучала и Седьмая соната (ор. 10 № 3). Захватила стремительно-волевая первая часть (Presto). Трагическое Largo е mesto пианистка раскрыла с подчеркнутой

экспрессивностью. Финал сонаты трактован в жанровом плане. Объединяя затейливые образы рондо в импульсивно-красочной картине, Гринберг вступает в спор с исполнителями, стремящимися сблизить его с первой сценой второй части «Фауста» Гёте либо с образом шекспировского Ариэля.

Интересным показался замысел Пятой сонаты (ор. 10 № 1): патетически-приподнятое звучание крайних частей, философски-значительное развертывание Molto Adagio. К сожалению, именно при исполнении этой протяженной второй части не удалось добиться классически стройного воплощения формы. Импровизационная свобода высказывания нарушала здесь плавность мысли, а в иные моменты дробила дыхание... Как всегда, с высочайшей творческой настроенностью была исполнена «Патетическая соната». Фантазия художника открывала в знакомом тексте новое и новое...

Сердечно поздравляю Марию Гринберг с большим успехом от имени многих и многих почитателей ее искусства.

К. Аджемов

Редакция и редколлегия журнала «Советская музыка» с искренней радостью присоединяются к этому поздравлению и желают талантливому музыканту Марии Израилевне Гринберг новых выдающихся эстетических свершений.

УСПЕХ ДЕБЮТАНТКИ

За минувшее десятилетие — полтора едва ли три-четыре новых имени вызвали к себе интерес, подобный тому, который возбудила Катя Новицкая. И разумеется, дело здесь не в том, что еще один советский пианист приобрел еще одну первую премию на международном исполнительском турнире. Хотя и это привычное уже событие в нашей музыкальной жизни само по себе позитивно: ведь оно опять подтверждает силу и прочность каких-то важных педагогических приемов, присущих сегодняшней советской пианистической школе. В возникновении особой атмосферы всеобщей заинтересованности, конечно, немаловажную роль играет возраст дебютантки — ей всего 16 лет! Пожалуй, со времени первых триумфов Э. Гилельса, Б. Гольдштейна и нескольких других питомцев школы Столярского, да совсем недавно — Г. Соколова, наше искусство не знало ничего подобного. И все же победа на конкурсе и юность пианистки — лишь усилители тех факторов, которые 28 сентября заставили публику затопить все пространство Большого зала консерватории от портретов Рубинштейна и Бородина до краев эстрады. Нет, главное в ином: ведь все мы ищем встречи с большим искусством! Поэтому часто мечемся между «архивной» музыкой и самыми последними новинками, склоняемся перед ремеслом, доведенным до пределов возможного (впрочем, не от того ли, что редко слушаем записи Рахманинова, Гофмана, Горовица — пока еще недосягаемые вершины фортепианной культуры?!); рукоплещем ладно сработанным сочинениям наших молодых соотечественников, втайне тоскуя по нескольким заветным, еще не созданным; в нетерпеливом ожидании юного рыцаря исполнительства со всей щедростью души подчас забрасываем авансами «факиров на час»... И все — от одного: мы голодны, мы устали сидеть на среднепотребительском слушательском пайке, мы жаждем в музыке встречи с откровением, с пророчеством... Стремимся иметь своих «пророков» среди молодежи, и порой, подталкивая события, преувеличивая явления, раздаем высшие баллы тому, что еще не созрело или вообще не имеет основания стать в ряд «чрезвычайного».

Не скрою, эти мысли промелькнули снова в моем сознании, когда я, с трудом добравшись до своего места, сидел в амфитеатре, ожидая начала концерта. Но вот у телевизионных камер создались ощутимые «поля напряжения» — операторы срослись с ручками аппаратов...

...Звуки гайдновской музыки сразу же приковали слух какой-то особой «кристаллизацией интенсивности». Поясню: представьте себе отшлифованный янтарь. Ведь световая гамма, исходящая из него, гипнотически воздействует на ваше зрение вне зависимости от формы изделия. Точно так же — non legato, staccato, вообще сам звук Новицкой. Ощущению «кристаллизации интенсивности» способствовала не только красота напряженного материала, но и ритмическая упругость его внутренней структуры. Кроме этой — уже немаловажной — детали, могу вспомнить промелькнувшие два-три пассажика, полные незаученной грации, посеребренные трели, мелизмы, сиявшие отточенным качеством. «Ого! — подумалось. — Дело рук мастера».

Потом Дебюсси. Он, пожалуй, «устроил» меньше. Крайние части сюиты Pour lе piano — Прелюдия и Токката демонстрировали не свойственный автору силовой напор; колорит, тембр, флер (не забудем, что это сочинение завершило период «нащупываний» композитора в области его фортепианного стиля и во многом

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка