именно тенденцией углубленной трактовки психологического начала. Упоминание ранних романсов композитора нам понадобилось для того, чтобы подчеркнуть их преемственную связь с «Пятью монологами»: психологическая насыщенность нового цикла, жанровое его своеобразие подготовлены теми сочинениями. И музыкальный язык его, и преобладающее созерцательно-меланхолическое настроение, в котором внутренний драматизм сочетается с внешней сдержанностью высказывания, не неожиданны и опять-такн ассоциируются со страницами ранней лирики.

Но хотя ряд аналогий можно было бы и продолжить, он не снимает другого ощущения: ощущения необычности и свежести «Пяти монологов» — нового завоевания музыкальной пшавелианы. Великий грузинский поэт составил целую эпоху в развитии духовной культуры своего народа. Не случайно среди творчества национальных мыслителей его поэзия не имеет себе равных по числу музыкальных «откликов». Острые конфликты между извечной человеческой склонностью к познанию и утилитарным пониманием его цели, свободой выбора и чувством долга и многие другие поднятые Пшавелой вопросы и ныне волнуют глубиной философских идей, гуманистическим пафосом, непримиримостью ко всякому угнетению.

Важа Пшавела-художник неустанно подчеркивал облагораживающую и возвышающую роль поэзии во внутренней жизни личности.

Поэтичность не только как эстетическая особенность облика героев, но и как условие их духовного существования и постижения действительности — удивительнейший феномен выдвинутой им концепции человека: каждая личность, встречающаяся в его произведениях, одновременно является и своеобразным поэтом.

Один из таких образов и возникает перед нами в «Монологах» Мачавариани.

Мы видим поэта в драматический момент его жизни, когда неудовлетворенность собой достигает кульминации. Остро переживает он противоречие между жизненной предназначенностью и жалкими результатами своего труда: лира его смолкла и иллюзии рассеяны; он лишь мнил себя художником. Кто может внять его песне, когда каждое слово мертво? И не для того ль он тешил себя обманом, чтоб уютнее жилось ему среди людей? Высокий долг оказывается невыполненным, собственная песнь — ложью...

Туманом заволокло небосвод, и сквозь свинцовую толщу не пробивается луч солнца. Ничто не греет путника, идущего под гору, будущее закрыто непроницаемой мглой разочарований. И ржавчиной покрылся меч воина, во имя Родины смерть презревшего. К чему оружие в мире, застроенном лавками торгашей? Да, он стоял на вершине. Ныне дорога ведет вниз, но стоит ли брести по ней, если груз мыслей столь тяжел? Зачем оставлять эту вершину, если ему суждено испить на ней чашу страданий?

В последних словах, венчающих цикл, подытоживается его идея: в настоящем человеке и поэте никогда не угасает голос высокого нравственного принципа, бескомпромиссность требований к себе, острое осознание своего гражданского долга.

Как видно, «Монологи» Мачавариани запечатлевают некоторые существенные черты поэзии Важа Пшавелы, некоторые, но отнюдь не все. В этом смысле образная сфера музыки уже и субъективнее его поэтической основы. Во всяком случае, можно и должно спорить о правомерности такой композиторской трактовки в целом, потому что мотивы, отмеченные выше, отчетливо и сильно звучащие у поэта, дополняются у него иными, в них непосредственнее и ярче выявляются идеи свободолюбия, созидания и героики, упоения красотой жизни и причастности к деятельности общества.

Все-таки безусловное достижение композитора в том, что он рассказал о силе этических убеждений, которые вершат свой суровый, но справедливый суд и без которых человек лишился бы внутренней озаренности. Произведение воспринимается как исповедь, властно захватывающая слушателя искренним тоном.

Рыцарь мысли и чувства, Пшавела даже в самых скорбных страницах своего творчества поражает мужественной непокоренностью духа: надежда до конца окрыляет его мечту. Столь драгоценная черта сохранена и в музыке Мачавариани: его вера в жизнь несокрушима. Нравственный стоицизм потому и привлекает в этом цикле, что он олицетворяет высшую цель художника — решимость до конца служить народу.

*

«Пять монологов» — художественное произведение, а не философский трактат: музыка их подобна прозрачнейшему сосуду, в котором прорисовывается не только этическая позиция композитора, но и более конкретные черты героя. Он удивительно романтичен, чист и непосредствен. В нем сочетаются мудрость и простодушие, глубина раздумий и близость природе. Все это придает музыке своеобразную двуплановость. С одной стороны, героя можно представить себе на склоне лет, оглядывающегося на пройденный путь, с другой — в стихах чувствуется

_________

фортепиано А. Мачавариани. «Советская музыка», 1968, № 5, стр. 127.

Наряду с камерным существует и вокально-симфонический вариант сочинения, исполненный в дни IV съезда композиторов Грузии.

столько нерастраченной душевной энергии, что пафос их кажется обращенным в будущее.

Общеизвестно, что в произведении искусства огромное значение имеет не только то, что сказано, но и то, как сказано. Все в конечном счете зависит от воображения художника, от его «снайперского» таланта, умения выбирать адекватную форму многообразным эмоциональным импульсам.

Поэтические идеи в музыке Мачавариани обрели свою внутреннюю опору и органично синтезировались с ней.

К истинным творческим находкам художник приходит, следуя традициям своей национальной школы, а не в стороне от нее. Музыкальный язык рассматриваемого цикла в этом смысле не составляет исключения. Здесь ощущается живая связь с горским фольклором, сохранившим первобытную чистоту и наивность архаичных форм. Выбор материала подсказан самим характером поэзии Пшавелы, «вросшего» в культуру горских народов, воспринявшего терпкость ее аромата.

«Пять монологов» — одно из типичных явлений для современной грузинской музыки и в другом отношении. Черпая выразительность из истоков народного говора и песенности, оно одновременно не обходит сегодняшние достижения композиторского творчества.

При этом любопытно, что мы неизбежно ощущаем почвенность того или иного нового приема и, наоборот, оригинальное претворение национально-специфических черт.

Так, подчеркнуто однородная ритмическая линия всех пяти пьес ассоциируется с горскими песнями под аккомпанемент пандурн. В этих песнях свободная речитация вокального голоса обычно накладывается на моторный рисунок инструментального сопровождения. Отмеченная особенность встречается и здесь, но совпадают лишь принципы, а не конкретное содержание ритмических фигур. Ибо, в сравнении с фольклорными, они, с одной стороны, более усложнены и изысканны, а с другой — сочетаются с иными («перебивающими») элементами, вовсе уж несвойственными горской вокальной музыке.

Грузинским народным песням присущ своеобразный контрапункт протяжно-кантабильных линий и необыкновенно разнообразных форм просодии. В городской песне и вслед за ней, в выросшем на ее почве современном романсе, подобные типы изложения уступают место кантилене, песенности в собственном смысле слова. Лишь в немногих образцах романсовой музыки культивируется речитативный стиль. (Кстати, вопреки общей традиции, эти образцы близки крестьянскому фольклору. Назовем хотя бы превосходный романс Ш. Мшвелидзе «Фовела».) Мачавариани придает этому стилю особую художественную убедительность, истинно творчески претворяя особенности речи. Кроме того, благодаря ритмической остроте мелодики, остинатности выпукло вычерченных фигур аккомпанемента, ему удалось добиться единой цельной линии развития, которая служит как бы образным инобытием непрерывной кантабильности народной песни. Если в ранних романсах Мачавариани возвышенное настроение, как уже говорилось, соответствовало романтическому абстрагированию от повседневности, а действенность, столь характерная для живого слова, заменялась созерцательной отрешенностью, завороженностью длящегося поэтического мгновения, то «Пять монологов» строятся уже на совершенно иной основе. Здесь, наоборот, музыкальность кроется в самом характере говора, являясь предельно высокой ступенью его художественной трансформации. До этого Мачавариани, пожалуй, еще никогда не обнаруживал способности к воплощению характерно-речевого.

Богатство психологических переживаний неминуемо должно было сказаться в многообразии музыкальной интонации, ее оттенков. Композитор претворяет многие жанры, виды разговорной речи: размышление вслух и рассказ, мольбу и заклинание, восторженный или горестный вскрик, скорбное причитание и лирические излияния. Несмотря на импровизационную свободу и обилие мелодически характерных «ядер», между ними устанавливается не только психологическая, но и тематическая взаимосвязь (интонации вздоха, причета, стона и т. д.). Интересно отметить, что в кульминационных моментах мелодики особенно рельефно обнаруживается ее декламационная природа. Слово решительно «прорывается» сквозь песенную линию, обнаруживая всю силу экспрессии.

Правда, музыкальный язык «Пяти монологов» не лишен шероховатостей. Быть может, здесь просто не все «доведено до кондиции». Но это живая речь, волнующая именно своей остротой и искренней непосредственностью. И продиктована она не готовыми моделями и «вторичными эмоциями», а настоящим, на самом деле пережитым чувством. Поборники кантабильности вправе воспринимать интонационный стиль цикла «застрявшим» на полпути от чистой речитативности к чистой песенности. Согласно такому восприятию чрезмерная речевая детализация препятствует обобщенности мелодических образов. Но более правильным представляется иное объяснение особенностей произведения: композитор, очевидно, хотел создать внутренне возбужденную речь, подчеркнув, выделив каждое слово...

*

Общая музыкальная атмосфера цикла складывается на широкой жанровой основе: песенность

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Содержание