Выпуск № 12 (361) | 1968

А. Эшпай

Искусство отличается от факта на величину души художника

Музыкальная жизнь в настоящее время столь многолика, творческие устремления музыкантов вторгаются в смежные искусства в столь многообразных формах и качестве, что уследить за всеми течениями, школами, теориями весьма трудно. И вряд ли найдется на земле человек, который бы отважился нарисовать сегодня исчерпывающую картину музыкального мира.

Шестидесятые годы в советской музыке — период, пожалуй, наиболее напряженных творческих исканий после переломных двадцатых годов. Здесь и небывалое обновление инто национного языка, и формирование новых типов композиционных структур и стремительное возвышение культур братских республик. Все ощутимей наблюдается профессиональное сближение и взаимовлияние музыкальных культур разных национальностей, достигших высокого уровня композиторской техники.

Может быть, музыка, как ни одно другое искусство, представляет собой ныне столь многогранную картину, в которой, видит бог, нелегко разобраться обыкновенному слушателю. Да и профессионалы немало спорят — подчас о вещах, казалось бы, бесспорных.

Ну, в самом деле, что важней: опора на традиции или эксперимент? По-моему, такая постановка вопроса бессмысленна. Нет искусства (настоящего искусства!) без традиций, но нет его и без эксперимента. Смысл традиции пропадает, если творец буквально повторяет того мастера, чьим заветам он взялся следовать: «Хранить наследство — не значит ограничиваться наследством». И цель эксперимента нельзя считать достигнутой, если результат его удовлетворит лишь нескольких представителей среды самого автора. По меткому выражению Дебюсси, «энтузиазм среды портит художника настолько, что он становится лишь выражением своей среды», то есть узкого круга творческих единомышленников.

Мы все пишем для людей, для широкой, огромной массы людей, с большинством которых мы даже не будем иметь счастья познакомиться. Об этом, мне кажется, должен помнить композитор наших дней. Уместно вспомнить и о словах Родена: «Благоговейно любите мастеров, которые предшествовали вам. Восхищение — это хорошее вино для благородных умов.

Остерегайтесь, однако, подражать вашим предшественникам. Уважая традицию, умейте распознавать то вечно плодотворное, что она таит в себе: любовь к природе и искренность — то, к чему страстно звали все гении. Все они обожали природу и никогда не допускали лжи. Таким образом, традиция вручает здесь ключ, который поможет вам избежать рутины. Она предлагает вам всегда вопрошать действительность, но запрещает слепо следовать какому-либо мастеру. Пусть единственной вашей богиней будет природа.

Имейте к ней неограниченное доверие. Знайте, что она никогда не бывает безобразной; сохраните верность ей, не боясь поступиться своим честолюбием...

Никаких кривляний, никакого притворства для привлечения публики! Больше простоты и естественности!»

Все это прямо касается и нашего искусства. Композитор — не безликий проводник. Музыка всегда как бы выражение неповторимого, единственного лица каждого, кто ее создает, воспроизводит, воспринимает. Искусство отличается от факта на величину души художника. В наши дни это так же важно, как и во времена Моцарта, а может быть, еще важнее.

Я, правда, не принадлежу к числу тех, кто берет на себя странную смелость утверждать, будто они точно знают, какая именно «одна-единственная» музыка нужна народу. Напротив, я убежден, что народу нужна очень разная музыка, и в силу этого композиторы не взаимозаменимы: Баха не заменить Бетховеном, Чайковского — Мусоргским, Прокофьева — Шостаковичем. Это разные композиторы. У каждого из них — свой индивидуальный мир, свой стиль и язык; каждый ставит перед собой определенную творческую задачу. Хороший, чуткий слушатель должен уметь разбираться в этом — тогда можно научиться

понимать музыку и получать от нее истинную радость и подлинное наслаждение. Таким образом, стилевое многообразие диктуется самой жизнью и, чем полнее будет удовлетворять искусство эту человеческую потребность в многообразии, тем лучше.

Разумеется, если речь идет о настоящем искусстве. Ведь можно создать иллюзию музыки, псевдомузыку, когда все будет, казалось бы, в вашей партитуре на месте: вовремя акцент, вовремя crescendo, вовремя diminuendo, струнные играют по всем правилам, деревянные — в наиболее удобном и эффектном регистре. На месте все, а музыки может и не быть. Вот тогда она и трудна для восприятия. Нет вообще музыки трудной. Есть «никакие» идеи и «никакая» музыка. Музыка каждый раз становится трудной там, где ее нет. И никакое проявление воли, темперамента и профессионального умения не сможет ее подменить.

Я считаю, что пора перестать спорить о средствах самих по себе. И признать правоту прогрессивной практики. А она, в сущности, проста: человек, ограниченный в способностях, в возможностях выражения своей мысли, наносит ей непоправимый ущерб. Плохо выраженная идея губит саму идею. Нужно ли для выражения мысли до-мажорное трезвучие или серия — это решит сам художник. Критики же, как мне кажется, должны не предписывать ему конкретное решение, а строго оценить его результат. И если результат окажется творчески ярким, то вопрос о правомерности средств, использованных в произведении, отпадает сам собой. Очевидно, что под творческой яркостью подразумевается не отдельное диковинное созвучие или тембр, а общая концепция, основная мысль сочинения, ее убедительное воплощение.

Мне кажется, дело нашей художественной и гражданской чести — не дать большой дискуссии о современном искусстве упасть до уровня спора о тех или иных технических средствах. Всей своей жизнью, своим мощным гуманистическим звучанием, многолетней активной борьбой за передовые идеалы эпохи советская музыка заслужила доверие, и ее духовное здоровье не могут поколебать никакие поиски в области композиторской техники, как бы неудачно подчас ни преломлялись они в творчестве не в меру ретивых экспериментаторов. Если эти люди талантливые, они обязательно придут к чему-то настоящему, подлинному, а если бесталанные — они будут столь же бесталанны в любой творческой манере, в том числе и в правоверном, веками освященном мажоро-миноре.

Следует отметить вообще, что эксперимент, смелый поиск необходим настоящему искусству, а «экспериментаторство» всегда было уделом второстепенных дарований.

Говоря короче, я — за смелость любых экспериментов, если только они не посягают на глубокое, прогрессивное идейное содержание, подлинную эмоциональность, логику и красоту звучания. Именно здесь, в перечисленных мною сейчас факторах, проходит водораздел между социалистической и буржуазной культурами, а не в отдельных приемах композиции и формы.

Несколько слов о национальном в музыкальном искусстве. Это, быть может, прозвучит парадоксально, но чем художник национальнее, тем он индивидуальнее. В наш век, когда музыке угрожает конформизм, обезличенность, национальный признак становится одним из главных охранительных факторов самого искусства.

Характерно при этом, что отдельные элементы той или иной технической системы не мешают созданию выразительных, национально определенных сочинений. Многие, например, знают творчество таких разных и высокоталантливых японских композиторов, как Мамиа, Миёси и Мацудайра. Так вот, Мацудайра, используя элементы додекафонии, сумел сохранить национальную почвенность в своих «Метаморфозах» для камерного оркестра в стиле средневековой японской музыки гагаку. А Мамиа, как и Миёси, и в квартетах своих, и в хорах, и в одноактной опере пользуется многими приемами современной техники, оставаясь тесно связанным со своей родной музыкальной культурой.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

А. Эшпай

Искусство отличается от факта на величину души художника

Содержание