Выпуск № 11 (360) | 1968 - страница 35

ной. Но одновременно отчетливо проявились свойственные этой музыке острота, тонкая ирония, неожиданность противопоставлений... Характер каждого раздела произведения был найден точно: застенчивая, тихая красота второй части, насмешливая грубоватость чуть тяжеловесного гавота, блеск и стремительность финала оказались подчеркнутыми еще тем, что вторая, третья и четвертая части цикла исполнялись attacca.

Большую радость доставила встреча с Одиннадцатой симфонией Шостаковича. Это сочинение, грандиозность, временная протяженность которого находится почти на грани возможностей активного восприятия, слушалась с первого такта и до конца с неослабным вниманием. И конечно, дело тут не только в достоинствах музыки или в тех слуховых ориентирах, какими являются для слушателей революционные песни. Такое впечатление возникло благодаря той эмоциональной искренности, достоверности каждого фрагмента, «зримости» звуковых образов, которых сумел добиться Рахлин. Чистота интонирования всех оркестровых групп, осмысленное проведение каждой линии сложной полифонической ткани свидетельствовали уже о достаточно профессиональной культуре молодого коллектива.

Подлинного совершенства и дирижеру и оркестру удалось достичь в Двенадцатой симфонии Гайдна. Мы познакомились не просто с отдельной удачной трактовкой, а с законченной, самостоятельной исполнительской концепцией гайдновского творчества, эстетики (даже шире — всего мировосприятия композитора). Здесь, естественно, главенствовали жизнерадостность, гармоничность, но наряду с этим поражала удивительная глубина мысли, большая внутренняя сила, своеобразный драматизм. (Такому впечатлению способствовали многокрасочность звучания, отточенность и значимость каждой детали и — В то же время — удивительная стройность целого.) Гайдна часто трактуют «облегченно» как несколько поверхностного, «однообразно жизнерадостного» и очень откровенно связанного с бытовым жанром композитора. В трактовке казанского оркестра подобному взгляду не нашлось места. И надо сказать, такой Гайдн — по-своему сложный, многоплановый — оказался на редкость современным и созвучным эмоциональной настроенности сегодняшнего слушателя.

Дирижеру, при всей его увлеченности тонкостями, удалось в каждом произведении раскрыть главное — идею, характер, основной эмоциональный тон. Так, очень динамично прозвучала увертюра «Нафиса» Н. Жиганова. Лирические, жанровые образы лишь оттенили главное — героику, драматизм, то есть именно те качества, которые определяют значение увертюры как новаторского произведения в татарской симфонической музыке (в ней обычно господствовали жанрово-характерные образы и лирика, часто созерцательная).

Исполнение листовского «Тассо» захватило экспрессией, романтической патетикой. Удивила красота звука струнных, его сила и необыкновенная «наполненность». Можно было бы вспомнить яркие интерпретации еще многих и многих произведений — впечатление от их исполнения не гаснет с течением времени. Ведь каждый концерт становился для слушателей праздником!

Казалось бы, стоит ли удивляться, что художественные замыслы такого музыканта, как Рахлин, доставляют столь высокое эстетическое наслаждение?! Изумляло другое — все они нашли убедительное исполнительское воплощение. И это едва ли не выглядит чудом, тем более для музыкантов, которые хорошо понимают, как непомерно сложна задача создания симфонического оркестра, состоящего к тому же более чем наполовину из вчерашних и сегодняшних студентов.

Понять секрет подобного «чуда» можно, лишь побывав на репетициях, предшествовавших публичным выступлениям.

Первое, что обращало на себя внимание, — творческая атмосфера репетиций, энтузиазм, увлеченность оркестра и дирижера. Он не заставлял, не понуждал, а именно увлекал музыкой, занимаясь ею на репетициях с такой же полной самоотдачей, как и на концертах.

Знание партитуры, внутреннее слышание ее, ясность художественного замысла у Рахлина безукоризненны. Средства, которыми он добивается максимально точного осуществления своих намерений, на редкость многообразны. Конечно, главное здесь — первоклассное дирижерское дарование и техника: простота, точность, выразительность жеста. Но очень важны и другие компоненты, совокупность которых решает успех работы.

В «лепке» музыкального образа Рахлин не стремится к изысканности, для него гораздо важнее добиться от оркестрантов достоверности переживания и «зримой» яркости образов. В этом ему очень помогают всевозможные жизненнообразные ассоциации, часто неожиданные, но всегда убедительные, дающие толчок воображению и чувству исполнителя.

Владея почти всеми инструментами оркестра, дирижер в состоянии объяснить не только то, что нужно сделать, но и показать, как, каким приемом этого можно добиться.

Изумительна точность, можно сказать, виртуозность его показа голосом: здесь у Рахлина точно все — образ, интонация, ритм, темп, тональность и даже тембр.

«Я дирижер-педагог, — нередко говорит Натан Григорьевич — Оркестр нельзя “собрать”

даже из самых лучших музыкантов, его нужно растить, воспитывать». И вся работа Рахлина с казанским оркестром — именно работа педагога, воспитывающего музыкантов, создающего единый творческий организм. Поэтому слово «репетиция» весьма приблизительно отражает сущность повседневных подготовительных занятий молодого коллектива.

Небезынтересно, что в отборе произведений для концертных программ и в параллельном учебно-воспитательном штудировании их нет ничего случайного. С каждым сочинением связывается какая-то определенная задача: работа над звуком², интонацией, голосоведением, ровностью аккордового звучания, соотношением звучности оркестровых групп, постижением характерных особенностей современного полифонического письма и т. д. И конечно, в это же время идет изучение и практическое освоение стилей разных эпох, разных композиторов (в сравнении, в сопоставлении — очень важно!).

Рахлин занимается произведением необычайно тщательно, отделывает каждый образ, каждый эпизод, каждую деталь. И в то же время оркестранты знают, что концерт не будет повторением однажды найденного, навсегда закрепленного: здесь в чем-то обязательно проявится новое, «сиюминутное» творческое прочтение музыки. Элемент импровизации постоянно присутствует в концертах Рахлина. Поначалу молодому оркестру это, может быть, создает дополнительные трудности. Но зато музыканты чувствуют себя участниками высокого, истинно творческого акта. «Нельзя два раза играть одну и ту же музыку одинаково, — говорит Натан Григорьевич. — Сегодня я иной, чем вчера, и поэтому слышу совсем иначе». Это не рисовка, не просто слова; это истинное творческое кредо художника, непрерывно творящего, ищущего, ненавидящего шаблон.

Для объяснения «секрета» достижений начинающего оркестра очень важно отметить еще одну черту дирижера — его большое доверие к музыкантам. Воспитывая у них профессиональную хватку, он иногда идет на риск, включая в программы концертов весьма сложные произведения. Чаще всего это оправдывает себя (Одиннадцатая симфония Шостаковича, Пятая Дворжака, «Болеро» Равеля) и — главное — вызывает у музыкантов чувство удовлетворения, веру в свои силы. Снова вспоминаются слова самого Натана Григорьевича: «Дирижер тот, кто умеет разбудить в оркестранте скрытые резервы». Да, Рахлин умеет. Молодой коллектив играет с ним значительно ярче, совершеннее, чем с другими дирижерами.

Часто приходится слышать: «Рахлину особенно близок Чайковский» или «Рахлину очень близки романтики». Это правда, но правда неполная. Действительно, Чайковский близок Рахлину, играет он его превосходно, без малейшего намека на сентиментализм или банальность; музыка великого композитора обретает в его исполнении первозданную силу. Да, Рахлину очень близок и Вагнер. Одна из лучших программ второго сезона — вагнеровская, проведенная с неподдельным вдохновением. Но разве исполнение «Чаконы» или Классической симфонии, Двенадцатой Гайдна или Одиннадцатой Шостаковича не говорят о том, что Рахлину близки и Бах, и Гайдн, и Прокофьев, и Шостакович? А великолепное чутье к национальному народному элементу в

Иллюстрация

_________

² Качеству его Рахлин уделяет особое внимание. Тот или иной характер звука чрезвычайно важен для него как один из существенных элементов в выявлении стиля композитора. Даже в одном крупном сочинении дирижер добивается совершенно различного качества, характера звучности. Так, в Одиннадцатой симфонии Шостаковича он требовал от струнной группы, чтобы в первой части звук был абсолютно холодным, без вибрации, в третьей — близким человеческому голосу, в четвертой — устрашающе жестким, скрежещущим.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Иллюстрация

Содержание