Выпуск № 11 (360) | 1968 - страница 32

убедительно». Буквально во всех отзывах на постановки Музыкального театра мы найдем имя Сергея Александровича Ценина среди создателей «наиболее запоминающихся образов». А ведь чаще всего роли, достававшиеся артисту, не имели главенствующего значения. Во многих случаях они были второстепенного, а то и третьестепенного плана. Но их незабываемой самобытностью, рельефностью рисунка Ценин наглядно доказывает старую истину: нет «маленьких ролей», есть лишь плохие артисты, которые, в силу отсутствия дарования или культуры, небрежно относятся к своим сценическим заданиям. Впрочем, этот упрек надо адресовать и режиссерам, редко думающим о целостном исполнительском ансамбле и не всегда умеющим распознавать индивидуальность актера. Ценин получал подчас эпизодические роли не потому, что ему трудно было играть главные, — как мы увидим ниже, он их тоже исполнял, и исполнял замечательно, — а потому, что Немирович-Данченко и другие режиссеры театра (Б. Мордвинов, П. Марков, П. Златогоров, Н. Кемарская) знали, что так, как он, никто не покажет характера в роли, иной раз состоящей из нескольких слов. А для спектаклей Музыкального театра это было необходимым.

В глубоком ощущении характера, в пластике, в гриме, в умении раскрыть психологический подтекст, очевидно, сказались былые увлечения актера поэзией и живописным искусством, его большая эстетическая культура. Можно сказать, что семена, брошенные Немировичем-Данченко, попали на хорошо подготовленную почву. Это не замедлило дать великолепные всходы. В середине 30-х годов Ценин широко раздвигает диапазон своего сценического дарования. Он создает два полярных образа — один в трагедии, другой в комедии: Зиновий Борисович в «Катерине Измайловой» Шостаковича (1934) и царь Менелай в «Прекрасной Елене» Оффенбаха (1937). Это были и крупнейшие постановки Немировича-Данченко, перекрывшие все сделанное ранее.

Партитуру «Катерины Измайловой» театр воспринял с энтузиазмом, как воплощение своей давней мечты о подлинно реалистическом спектакле. «Для нашего театра, — сказал Немирович-Данченко, выступая по радио, — значение этого спектакля огромно, потому что, как никогда еще за тринадцать лет наших опытов, "Катерина Измайлова" Шостаковича подчеркивает те художественные принципы, на которых базируется наш театр, наши принципы сценического представления».

Насколько точно руководитель театра понимал возможности Ценина, видно из того, что актеру была поручена одна из центральных ролей, требовавшая острой наглядности социальной характеристики и в то же время — ярко индивидуально очерченного образа. Все это ему далось не сразу.

«В первое время работы над ролью Зиновий Борисович казался мне степенным и суровым купцом-старообрядцем, по уши ушедшим в счета и торговлю, — писал Ценин. — Прекрасные иллюстрации Кустодиева, казалось, подтверждали складывавшееся представление об этом образе, впоследствии долго мешавшее мне в работе». Как мы видим, опять первые ассоциации при встрече с новой партией связаны у актера с живописным решением Но в данном случае это не помогло. В конечном счете актер оттолкнулся от слов, которыми характеризует своего мужа Катерина Львовна: «Жалкий, просто пень, хилый, слабый, как рыба холодный...» Он вспомнил, что еще в детстве видел таких среди рязанских лавочников, торговцев москательным товаром или лесом: «Такой уж “загвохлик”, просто на ладан дышит, а смотришь — вытрясет другого до дна, как липку обдерет».

Плоская фигура с впалой грудью, постное лицо скопца, окаймленное жидкой растительно-

Зиновий Борисович («Катерина Измайлова»)

С. Ценин и Дм. Кабалевский в антракте спектакля «Прекрасная Елена»

стью, длинные прямые волосы, разделенные пробором, — таким запомнился мне Зиновий Борисович — Ценин... Но жалким он не представлялся — в нем билась и трепетала, выливаясь в пронзительно высоких интонациях, бессильная, но яростная злоба... Да, его Зиновий Борисович понимал, что он хилый, слабый, что Катерина его не любит и никогда не полюбит, и ярился от этого еще пуще. До сих пор стоят в ушах его визгливые пререкания с женой в сцене возвращения, которые прекратил удар подсвечником, опущенным на его голову Сергеем.

Трагический аспект фигура Зиновия Борисовича принимала уже в сцене прощания с Катериной перед отъездом.

— «Прощай, Катерина!» — эту фразу можно спеть красиво, — говорит артист. — Все думали, что у меня получится что-то вроде Лыкова в «Царской невесте». Но вдруг на одной репетиции я почувствовал, что это вопль души моего героя, предчувствие того, что он вернется сюда лишь за смертью... Образ приобретал трагические черты... Как сейчас, помню: Владимир Иванович сидел в кресле, в светло-сером костюме, с жемчужной булавкой в галстуке (до самых своих, последних дней он поражал своей элегантностью). После этой сцены он спросил меня:

— Отчего Вы так сыграли?

— Это ведь пролог к трагедии, Владимир Иванович, — ответил я,— он чувствует приближение чего-то страшного...

Владимир Иванович, взяв себя за бороду — излюбленный его жест, — сказал:

— Об этом надо подумать!

А потом, словно бы внутренне согласившись со мной, добавил:

— Тогда Вы уж так и возвращайтесь домой!

Прошло уже почти тридцать пять лет, как я видела этот спектакль еще на генеральной репетиции, а его образы, особенно Бориса Тимофеевича (В. Канделаки) и Зиновия Борисовича, живут в памяти во многих деталях, и их черты не могут стереть все последующие постановки и исполнители как в этом театре, так и во многих других. Это были реальные характеры с точными социальными и национальными чертами, вылепленные сильно, с удивительной бытовой достоверностью. Но над всем этим доминировало главное: глубокая внутренняя взаимосвязь персонажей друг с другом, порождавшая жуткую трагедию в душном мире собственничества, не только материального, но и духовного...

А затем вдруг — Менелай! Опереточный властитель древней Спарты, возникший под пером Оффенбаха как пародия на «маленького Наполеона» (Наполеона III), всегда являлся предме-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Зиновий Борисович («Катерина Измайлова»)

С. Ценин и Дм. Кабалевский в антракте спектакля «Прекрасная Елена»

Содержание