В этом опять помогли артисту любовь и знание изобразительного искусства. Своего дворецкого Ценин «снял» с картины Репина «Заседание Государственного совета»: выискал там сенатора, роскошные бакенбарды которого еще резче подчеркивают его духовную ничтожность и самодовольство.

В галерее разнообразных человеческих портретов, созданных артистом, есть и заветные, которым он отдал не только свое мастерство, но и любовь, и сердечное тепло. Это образы простых русских людей.

Опера В. Энке «Любовь Яровая», поставленная вскоре после войны, сравнительно недолго продержалась на сцене. Но Ценин, великолепно знающий народную психологию, создал незабываемый образ солдата Пикалова, обезоруживавшего обаянием душевной мягкости русского человека, которому было совсем не до войны — его тянуло к дому, к своим мирным посевам, к телушке... И пел Ценин эту партию, стремясь в тембре, в речевой манере передать крестьянский характер. С. Самосуд, ставивший оперу, на репетиции не согласился с певцом:

— Что это еще за хор Пятницкого! Пойте нормально!

Когда же артист вышел на сцену в куцой шинелишке, в гриме, с мужицкой бороденкой и запел по-своему, дирижер сдался, воскликнув со своей характерной интонацией: «Гениально!»

Те же черты русского крестьянина — прямодушие и простоту запечатлел Ценин и в образе Платона Каратаева в опере «Война и мир» Прокофьева. Но самой любимой работой певца в советской опере был и остается Назар («Семья Тараса» Кабалевского), принесший Ценину звание лауреата Государственной премии. Он в полном смысле создал своего Назара, будучи и автором либретто, написанного по повести Б. Горбатова «Непокоренные». Артисту давно был знаком такой несгибаемый, прямой, но не «без задоринки» характер заводского рабочего, человека «гневного принципа», потомственного пролетария и подлинного советского патриота.

— Когда я прочел повесть Горбатова, — говорит Ценин, — Назар сразу вызвал у меня в памяти образ моей юности. Еще когда я служил в Рязани губконтролером отдела топлива, мне случалось часто бывать на шпалопропиточном заводе. И запомнился там один рабочий, бедный, очень честный, притом грамотей — читал газеты, обо всем имел свое мнение. Если случались какие авралы — всегда был на первом месте и предлагал активные, очень эффективные меры. Но был въедлив и злоязычен — попадись только ему на зубок! Вот я и «срисовал» Назара с него. И внешность его взял — неказистость, невзрачность, в картузе, в очках, а язык — что твое жало! Кто же, как не Назар, разбередил своими ядовитыми притчами душу Тараса, насмехаясь над его «затворнической» позицией! Меня поначалу поругивали даже за штамп «злодея»; считалось тогда, что положительный образ должен быть «голубым» во всех отношениях! А для меня это был беспокойный человек, человек большой души, которому далеко не все равно было, как живут, как ведут себя люди, для которого всегда важно прежде всего: «чем ты дышишь?» И как счастлив мой Назар, когда уверяется, что не ошибся в своем старом друге, когда Тарас

Император Ференц («Хари Янош»)
Дворецкий («Донья Жуанита»)
Пикалов («Любовь Яровая»)
Назар («Семья Тараса»)

откликается на его слова и вместе со всеми рабочими встает против фашистов...

Эта жизненная реальность и внутренним пафос истинного, непоказного патриотизма, эта непокоренность русского человека поднимает образ Назара, созданный артистом и композитором, до масштабов большого драматического искусства. Трудно представить себе на оперной сцене фигуру более конкретную, более живую и вместе с тем так ярко олицетворяющую столь глубокую преданность своей родной земле, своему пролетарскому долгу.

Но Ценину помогли не только впечатления юности. Из скромности, вероятно, артист не упомянул в беседе со мной о том, что почти всю Великую Отечественную войну, начиная с тех дней, когда в нашей столице действовал всего лишь один объединенный Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко, он был постоянным участником фронтовых бригад, часто выступавших перед бойцами там, откуда только что были выбиты фашисты: под Москвой, под Орлом, под Карачевым и в других местах. Благодарности командиров, письма бойцов, почетные грамоты, статьи, помещавшиеся в стенгазете театра в самые тяжелые дни боев, красноречиво свидетельствуют о том вкладе, который внес актив Музыкального театра в дело всенародной победы над фашизмом!

Мой рассказ подходит к концу, хотя «конца» не может быть. Сергей Александрович полон творческих забот и хлопот. Последние годы он занят думами уже не только о своих ролях или либретто. Сценическую деятельность он совмещает с работой заведующего литературной частью, которая в театре, постоянно ищущем, создающем новый репертуар, весьма трудна и многообразна. Поэтому, наряду с другими «старожилами» коллектива, теперь трудящимися в качестве режиссеров и педагогов, Ценина в полной мере можно назвать «душой театра». Чья в этом заслуга? Конечно, и замечательного артиста и самой труппы — она бережет своих мастеров как хранителей высоких традиций, завещанных Станиславским и Немировичем-Данченко. И не только бережет, но и широко использует их богатый творческий опыт для воспитания новых поколений певцов-актеров. Как было бы хорошо, если б этому примеру последовали и другие наши оперные сцены!

Г. Касаткина, О. Говорова

Татарский симфонический оркестр и его главный дирижер

Большой вузовский город. Город давних культурных традиций, Казань долго ждала рождения своего симфонического оркестра. С каждым годом все острее ощущалась потребность в нем. Концерты оперно-театрального и консерваторского студенческого оркестров проходили от случая к случаю и, конечно, не могли удовлетворить огромного желания музыкантов и любителей постоянно слушать симфоническую музыку в живом звучании. Гастроли коллективов из других городов (тоже не слишком частые), как правило, проходили с аншлагами; одни гастролеры радовали, другие (скрывать не стоит) разочаровывали и, пожалуй, еще больше подогревали мечту, до поры остававшуюся несбыточной...

И вот она осуществилась. В апреле прошлого года появились афиши, извещавшие о концертах Государственного симфонического оркестра Татарии. За два месяца первого сезона новый коллектив под управлением своего главного дирижера Н. Рахлина дал более десяти концертов с разнообразными программами. В них соседствовали произведения Баха и Прокофьева, Вагнера и Хачатуряна, Чайковского и Шостаковича, Бетховена и Дворжака, Гайдна и Листа. Незабываемо прозвучала «Чакона» Баха¹. Великолепно была «вылеплена» форма произведения. Огромно воздействие неумолимого нагнетания звучности перед D-dur’ной вариацией. После него сама вариация воспринималась как минута благодатного покоя. В резких динамических контрастах, словно преодолевающих сопротивление crescendo, в эмоциональных подъемах и спадах все время ощущалось естественное дыхание музыки, остро и непосредственно пережитой исполнителями (а вместе с ними и слушателями!). При этом ни на секунду не изменяло им чувство меры, понимания строгой красоты баховского стиля: нигде не нарушалось точное звуковое соотношение оркестровых групп и предельная ясность голосоведения.

Первая симфония Прокофьева предстала действительно классической — удивительно гармонич-

_________

¹ Оркестровая транскрипция «Чаконы», принадлежащая Рахлину, заставляет услышать произведение по-новому, приближает его к монументальным органным и вокально-симфоническим композициям Баха. Скрытая внутренняя сила произведения выявляется полностью именно в симфоническом варианте. Благодаря возможностям современного оркестра усилены и обострены контрасты, свойственные «Чаконе» при всей ее поразительной монолитности.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Император Ференц («Хари Янош»)Дворецкий («Донья Жуанита») Пикалов («Любовь Яровая») Назар («Семья Тараса»)

Г. Касаткина, О. Говорова

Татарский симфонический оркестр и его главный дирижер

Содержание

Император Ференц («Хари Янош»)
Дворецкий («Донья Жуанита»)
Пикалов («Любовь Яровая»)
Назар («Семья Тараса»)