Выпуск № 12 (349) | 1967 - страница 21

но: вечерами, лежа на кровати, мы слушали концерты, а в 11 часов, когда закрывалась консерватория, курсанты занимались в классах до 6 часов утра. Наши с Гришей кровати стояли рядом со сценой. Вообразите себе: в Малом зале концерт. Чинно фланирует в антракте публика. Некоторые подходят к дверям, ведущим в фойе, и любопытствуют, засматривая в щелочки: что там? О ужас! Койки, койки (66 человек жило!). Кто-то, посвистывая, лежит на кровати, глубокомысленно изучая потолок, другой с сосредоточенным видом чинит одежду, третий углубился в книгу, а в углу компания «козла» забивает. Бывало и так: отзвучала музыка в зале, а где-то слышится аккордеон. С надсадой звучит, фальшивит, с такта сбивается. Это наш курсант Ефрем Яковлевич, сапожник в прошлом, «грызет гранит» музыкальной науки. «Наяривает» самозабвенно, да еще ногой такт отбивает.

Кого только среди нас не было! Красноармейцы, рабочие, детдомовцы, беспризорники. К музыке потянулись самые разные люди, которые при царской власти не могли и мечтать о консерватории. Попадались, конечно, и случайные личности, но даже для них, кажется мне, встреча с искусством не прошла бесследно. Многие же стали известными музыкантами. Достаточно напомнить, что тогда учились кузнец из Читы Н. Будашкин, детдомовец Ф. Маслов, беспризорник из Сибири В. Бунин, юнга А. Спадавеккиа, кавалерист Г. Егиазарян... А как занимались! В короткий срок достигали поразительных успехов.

Через два года, по окончании военно-капельмейстерских курсов, я был зачислен в консерваторию. Поступил в класс к К. Сараджеву, а когда он переехал в Ереван, перевелся вначале к Б. Хайкину, а затем к Л. Гинзбургу. Оба они — ученики Сараджева, успешно сочетавшие концертную деятельность с педагогической. Они были для меня не просто педагогами, но и старшими товарищами, готовыми всегда помочь советом, делом. Гармонию вел у нас тоже А. В. Александров, анализ и инструментовку — П. Крылов, необыкновенно деликатный, светлый человек.

Первые же месяцы учебы показали, как мало я еще знаю. Отсутствовали технические и исполнительские навыки, не хватало знания музыкальной литературы, общий кругозор оказался весьма недостаточным.

Моему руководителю, Лео Морицевичу Гинзбургу, пришлось со мной порядочно повозиться. Однако я не помню, чтобы он когда-нибудь попрекнул меня недостатком культуры, задел бы мое самолюбие. На каждом занятии Лео Морицевич старался давать основные сведения из области смежных искусств — литературы, поэзии, заинтересовывал тем или иным явлением, наталкивал на его тщательное изучение. Благодаря ему я по-настоящему полюбил Баха, Моцарта, Бетховена. Я упорно и напряженно занимался, посещал репетиции, концерты, решал множество гармонических задач.

Студент музыкального техникума имени Скрябина (1927)

Обучение усложнялось еще и тем, что мы работали без оркестра. Мне, незнакомому со спецификой оркестрового звучания, было особенно трудно, так как я не мог проверить постигнутое в классе. Но Лео Морицевич и тут пришел на помощь. Вскоре я довольно успешно продирижировал на отчетном концерте увертюрой Чайковского «Ромео и Джульетта», подготовил несколько оперных спектаклей: «Свадьба Фигаро», «Евгений Онегин», «Севильский цирюльник». У меня до сих пор хранится письмо А. Ф. Гедике, тепло меня поздравлявшего и высоко оценившего исполнение «Евгения Онегина».

Я начинал обретать почву под ногами. Лео Морицевич все чаще хвалил меня. В статье, помещенной в газете «Советский музыкант», он писал: «...это — дирижер большой интуиции, музыкальной одаренности и сильного

исполнительского темперамента... За время его пребывания в вузе ему уделялось много внимания, он является в полном смысле слова питомцем Московской консерватории».

А заключительным аккордом в моем музыкальном образовании стал Первый всесоюзный конкурс дирижеров. 46 дирижеров из Москвы, Ленинграда, Киева, Ташкента, Свердловска и других городов вынесли на суд жюри свое искусство. Некоторые (я в том числе) получили на конкурсе «боевое крещение». Участвовали и опытные дирижеры с солидным стажем, у которых было чему поучиться. Помню, как поразила меня высокая, стройная фигура Евгения Мравинского за дирижерским пультом, его спокойный, корректный, но властный жест. Он дирижировал красиво, выразительно, глубоко постигая дух и характер произведения. Как у него прозвучала Пятая симфония Шостаковича! Но особенно меня покорило его исполнение Баха. Ни у кого из музыкантов не встречал я такого величия, мудрости, человечности в интерпретации сочинений великого мастера. Тогда и завязалась наша многолетняя творческая дружба с Мравинским.

Как сейчас вижу Александра Шамильевича Мелик-Пашаева. Он был уже известным дирижером Большого театра, награжденным орденом Трудового Красного Знамени. Но его выступление на конкурсе показало, что Мелик-Пашаев к тому же прирожденный симфонист. Отличная техника жеста, прекрасное знание оркестра, блеск и многообразие динамических оттенков и, в особенности, огромный темперамент захватывали слушателей. Но все его помыслы были связаны с оперным театром.

Интересно дирижировал Н. Рахлин. Критики отмечали, что у него «хорошая рука». Меня привлекали в его индивидуальности романтическая приподнятость, патетика, образная яркость, отличавшие, например, его исполнение симфонической поэмы Листа «Тассо».

Обращал на себя внимание и К. Элиасберг — музыкант высокой культуры. Но мне хотелось меньше сдержанности, меньше академической «объективности» в интерпретировании. Вообще я всегда отдаю предпочтение дирижерам эмоциональным, темпераментным.

Конечно, не все обстояло блестяще у молодых участников конкурса. Прямо скажу: Баху, Моцарту и Бетховену не повезло. В большинстве случаев исполнение страдало поверхностностью, произвольно, художественно неоправданно менялись темпы. Совсем не играли Глинку, Берлиоза, Шуберта, Шумана, Вебера... В основном все мы выбирали «апробированные» произведения: «Эгмонт» и Третья симфония Бетховена, Пятая Глазунова, «Прелюды», «Тассо» Листа и т. д. Бывало, что, сосредотачиваясь на одном замысле, дирижеры не обращали внимания на «мелочи»: фальшивые ноты, аккорды с неверным строем, несогласованность звучностей отдельных групп, а некоторые оказывались совсем беспомощными на репетициях.

Хорошей школой явился для нас этот конкурс! Мы научились вникать в суть творческого процесса, глядя на своих товарищей, анализировать их достоинства и недостатки, использовать ценное.

Результат превзошел все ожидания: мне, безвестному, начинающему дирижеру, присудили третье место.

Мой репертуар составляли финал Седьмой симфонии Бетховена, вторая часть Первой симфонии Чайковского, Пятая Мясковского, увертюры «Эгмонт» Бетховена, «Франческа да Римини», «Ромео и Джульетта» Чайковского. Сейчас я понимаю, что, несмотря на энтузиазм и старания создать собственную трактовку, сильно давала себя знать нехватка опыта. Появлялась разорванность, клочковатость исполнения. Иногда захлестывала эмоциональная стихия. Что еще было мне тогда свойственно — на репетициях я много говорил. Стремился поведать оркестру все, что думал и чувствовал в том или ином эпизоде. Причем обычно раскрывал содержание произведения с помощью сценических образов. Помню, как увлеченно рассказывал музыкантам о шекспировских персонажах, репетируя «Ромео и Джульетту» Чайковского. Никак не мог предположить, что эта моя особенность приведет к знакомству с В. Мейерхольдом, который тогда работал вместе со Станиславским. Всеволод Эмильевич посещал все репетиции и концерты конкурса и, как мне потом сказали, следил за моими выступлениями. Однажды в антракте он подошел ко мне, назвал себя и вдруг предложил:

— Хотите работать в Оперном театре Станиславского?

Я смущенно ответил что-то невразумительное.

— Мне кажется, — продолжал Мейерхольд, — у нас с вами должно получиться. То, что вы делаете на репетициях, будет весьма интересно для оперы. (К великому сожалению, сотрудничать со Станиславским и Мейерхольдом мне не довелось...)

На конкурсе познакомился я с Т. Хренниковым, молодым, но уже известным композитором. Потом я дирижировал многими произ-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Студент музыкального техникума имени Скрябина (1927)

Содержание