ужасное впечатление. Им-то я и решил поделиться с людьми.

— В прошлом году в Венеции, когда Шерхен дирижировал концертом из Ваших произведений, Вы сказали, что «для артиста не может быть ухода от действительности...»

— Я это и сейчас утверждаю. Для артиста не существует бегства от жизни в себя, да и не может быть искусство отделимо от жизни. Вот почему мой путь музыканта начиная с 1935–1936 годов, когда я окончательно осознал первобытное варварство фашизма, стремившегося задушить испанскую революцию, идет в прямой к нему оппозиции. К этому времени относятся и первые мои додекафонические опыты. Ведь в то время «официальная» музыка и ее идеологи воспевали фальшивый оптимизм! Я не мог не выступить тогда против этой фальши.

— Я помню Ваши «Призывы» («Prieres Меndès») — своеобразные призывы к миру, написанные Вами на поэму Мендеса. Это было в 1962 году, когда вы находились в Соединенных Штатах и над Кубой нависла опасность войны....

— Да, я и позже по-своему боролся за мир. Я бросил этот призыв к братству, к миру, опасаясь, что человечество снова охватят кошмары войны. С моей точки зрения, художник не может творить, не будучи в постоянном контакте с людьми.

— При том, что Вы считаете искусство ответственным и глубоким, как Вы относитесь к неодадаизму?

— Люди, желающие лишь понравиться публике, лишь возбуждать любопытство зевак, меня просто не интересуют. Я люблю Мийо, очень рад, что первым познакомил итальянскую публику в 1947 году с творчеством Мессиана. Но у меня активная неприязнь к любым «модам», к шумихе авангарда, и я был очень доволен, когда Луиджи Ноно в 1959 году в Дармштадте хлопнул дверью и ушел, назвав вещи своими именами и дав исчерпывающе отрицательные оценки «музыке» и «шумам» авангарда. Я этим восхищаюсь! Музыкант не может без ущерба для себя превращать искусство в забаву на потребу любопытным, не может убежать от своего времени, от своих истоков, иначе он теряет лучшую часть самого себя.

— Считаете ли Вы, что партитура должна быть обязательно написанной?

— Да. Я считаю музыку частью целого, частью жизни, способом передачи мыслей, объединяющих людей. И я люблю видеть на бумаге зафиксированной — точно, ясно, так, чтобы не могло быть ни сомнений, ни разных толкований, никаких случайностей, — мысль композитора, экспрессию, которую он выносил, о которой мечтал, которую хотел, после стольких мук, угрызений совести, борьбы, труда... Окончательное и единственное выражение только его чувств...

— В творчестве Вы всегда стремились к предельной ясности?

— Да, и этому я учу моих учеников. На основе моего музыкального опыта педагога я считаю просто обязательным, чтобы мои ученики тренировались в манере традиционного контрапункта, во всех его трудностях, тонкостях, ухищрениях. Нынешнее наше музыкальное восприятие не то, каким оно было прежде, но вытекает оно из логической эволюции.

— Какие встречи — личные и творческие — запомнились Вам в Вашей жизни?

— В первую очередь — это встреча с Веберном. Я познакомился с ним во время войны. В это тяжелое время мы сразу поняли друг друга, почувствовали, что находимся на одном берегу — боремся за одну свободу, за искусство радостное и объединяющее людей.

Потом была встреча с Томасом Манном. Он спросил меня, как я отношусь к Вагнеру. Я ответил: «Какой бы одинокой была моя юность без него!». В то время, во времена моей юности, мы были очень бедны, изгнанники из нашей родной Истрии, входившей некогда в Австрийскую империю. Я родился в 1904 году в Австрии Франца Иосифа. Местность, в которой я родился, принадлежала Италии от 1918 до 1945 года. В настоящее время она составляет часть Югославии.

Была война 1914 года. Мы жили в Граце. Моя мать обнаружила, что я не испытываю голода, когда слушаю Вагнера. И она, отрицательно относясь к моему увлечению игрой на рояле, купила мне билет в театр (такой желанный билет!), дававший мне возможность слушать музыку. А стоил этот билет дешевле, чем кусок хлеба на черном рынке. Так решилось мое призвание!

Позднее я полюбил Листа, Берлиоза. Надо видеть рукописи Листа! Только рукописи Бетховена так перечерканы. Мы почему-то считаем, что Лист творил легко, стихийно. Казелла единственный в Италии давал своим ученикам истинное представление о Листе...

А Берлиоз покорил меня тем, что он находил потрясающие красками звучания, что он слышал любую тему многокрасочной... Это была очень интересная личность и большой писатель!

Перевел с английского М. Подберезский

...с Филиппом Антремоном

Мы сидим в его удобной квартире, недалеко от Оперы. Расположились в очень приятной гостиной и, конечно, около рояля.

Из соседней комнаты доносился едва слышный голос: это младший, девятимесячный Антремон совершал свои ежедневные вокальные упражнения.

Со времен парижского дебюта в концертах для музыкальной молодежи Франции, конкурса имени Маргерит Лонг в 1953 году, в котором он принимал участие, Филипп Антремон почти не изменился. Он по-прежнему остроумен, весел и очень подвижен.

— Как и почему Вы стали играть на рояле?

— Я начал заниматься музыкой с восьмилетнего возраста, и это вполне естественно, так как моя мать — пианистка, а отец — дирижер. Само собой разумеется, что им я целиком обязан и своими музыкальными знаниями и выбором профессии. Но представьте себе, что начал я не с рояля, а со скрипки.

— Вы занимались скрипкой?

— Да, восемь дней! От природы я был очень ленив; мне не нравилось играть стоя, поэтому я играл на скрипке сидя, что выводило из себя моего отца. Арфа и виолончель меня совершенно не привлекали, и я выбрал рояль. Наконец-то я мог играть сидя, и при этом не навлекая на себя ничьих нареканий.

— Где это было?

— В Реймсе, где я родился тридцать лет назад. Через год меня увезли в Париж. Десяти лет я поступил в консерваторию, в класс сольфеджио; в одиннадцать я был в подготовительном классе рояля, а в двенадцать — в старшем классе. Пятнадцати лет я закончил консерваторию, с первой премией, что очень удивило моих преподавателей, так как, честно говоря, я ничего не делал; я был самым ленивым учеником, отпетым лодырем, как говорится. Сейчас мне кажется, что за один месяц я делаю больше, чем за три года консерватории.

— Сколько часов в день Вы работаете?

— До пяти, но не всегда. Я прекращаю играть, как только почувствую себя усталым. Продолжать в таком случае бесполезно.

— А перед концертом Вы, наверное, занимаетесь больше, чем обычно?

— Наоборот. Именно в это время я совершенно не играю: нужно отдохнуть, чтобы быть в форме.

— Когда Вы впервые выступили перед публикой?

— В 1951 году, когда мне было 17 лет. Это были гастроли в Испании, Португалии и Австрии, — ведь я начал выступать за границей.

— Как Вы были приглашены на эти гастроли?

— Мне помог Клод Дельвинкур, который возглавлял тогда парижскую консерваторию. У меня никогда не хватит слов, чтобы выразить чувство признательности этому исключительному человеку и большому музыканту. Затем мне представился случай сыграть в Париже, в частности для музыкальной молодежи Франции, а в 1953 году я принял участие в конкурсе имени Маргерит Лонг, учеником которой был в то время...

— На конкурсе Вы разделили первое место с советским лауреатом Евгением Малининым. И, наверное, ваше соревнование вызвало бурные страсти в зале, так как у каждого из вас были свои ярые поклонники.

— Действительно, это был настоящий спортивный «матч», очень напряженный. Я считаю, что жюри поступило очень честно, поделив эту премию между нами.

— У Вас были другие учителя?

— Мне помог случай. Вскоре после конкурса меня пригласили в Реймс сыграть Второй концерт Рахманинова и подготовить статью о программе. Я решил серьезно изучить материалы. В этом мне помогла встреча с Георгием Чавчавадзе, очень хорошо знавшим Рахманинова. Как пианист и педагог, он принадлежал к его школе... Я начал заниматься с Чавчавадзе и считаю своим долгом сказать, что ему я обязан очень многим. Прежде всего ему удалось избавить меня от некоторой скованности, которой я страдал раньше, и привить мне более естественную манеру игры. Кроме того, он научил меня широко мыслить. И если у меня есть известная широта мысли в музыке, то этим я также обязан Чавчавадзе.

— Встреча с ним была счастливым случаем в Вашей жизни. А были ли другие?

— Да, с Леоном Барзэном, дирижером Национального нью-йоркского оркестра. Ему понравилась моя игра, и он устроил мне концерт в «Карнеги-холл». Это было еще до моего участия в конкурсе им. Лонг. Именно с этого началась моя американская карьера.

— Я полагаю, что Вы ее сделали очень быстро?

— Скажем, что мне просто повезло. В этом году я еду в Соединенные Штаты в одиннадцатый раз.

— Будут ли это только сольные концерты или же Вы будете играть и с оркестром?

— И то и другое. Я люблю играть и один, и с оркестром. Я играл с Пьером Монте, Шарлем Мюншем, Леонардом Бернстайном, Генна-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

...с Филиппом Антремоном

Содержание