В концертных залах

ЗАВЕРЩЕНИЕ ЦИКЛА

Мария Гринберг — весьма своеобразный мастер среди пианистов старшего поколения. Высокая культура, безупречный вкус, зрелость музыкального мышления, тяготение к крупным формам, значительность и особого рода интеллектуальность интерпретаторских концепций, строгая звуковая палитра, цепкая, разносторонняя техника — вот основные черты ее артистического облика. Особое место в большом и разнообразном репертуаре пианистки занимает Бетховен.

Все фортепианные сонаты великого композитора в интерпретации Марии Гринберг — едва ли не самый интересный исполнительский цикл истекшего сезона (добавим, что ею недавно завершена их запись па пластинки). В программе заключительного концерта 2 мая в Большом зале Московской консерватории — три последние сонаты. «Мы ощущаем в его последних сонатах дыхание новой эпохи, предчувствие будущих достижений романтического стиля... Форма этих сонат как бы создается заново в непрерывном творческом процессе и только изредка той или иной чертой напоминает обычную схему...» — так писал выдающийся советский композитор, пианист и педагог С. Фейнберг. Необычайная углубленность, философичность, а порой и некоторая отвлеченность художественных образов обуславливают трудности, стоящие перед интерпретатором позднего Бетховена.

В Сонате E-dur op. 109 М. Гринберг весьма отчетливо акцентирует черты поэтического созерцания, романтической мечтательности, выявляя их даже там, где, казалось бы, они мало заметны. В первой части преобладали ласковые, задумчивые полутона; динамические подъемы, равно как и контрасты между темами, намеренно не подчеркивались. Даже в стремительной и экспрессивной второй части (Prestissimo) главная тема прозвучала несколько сдержанно, а все эпизоды piano по характеру оказались «сближенными» с образами первой части. Особенно поэтично и одухотворенно прозвучала тема с вариациями, где пианистке при большом звуковом и штриховом разнообразии удалось достичь удивительно цельной и единой линии развития.

Если Соната E-dur — поэзия природы, то это, конечно, более всего относится к третьей части, недаром влияние последней вариации ощущается в «Шелесте леса» Р. Вагнера! Генрих Нейгауз видел в этой вариации постепенно угасающее сияние горных вершин: «...спускается на землю синяя ночь, еще раз, еще тише, еще проникновеннее звучит тема...» Отсюда у Нейгауза и его последователей mf в начальном изложении темы и затухающее рр в ее заключительном проведении. Трактовка Гринберг иная, но по-своему также вполне убедительная: бесплотное рр вначале, затем, в вариациях, постепенно раскрывается песенный характер темы и только в заключительном проведении она играется боле полным звуком с последующим замиранием к концу.

Весьма необычно была трактована и следующая соната — As-dur op. 110. Как известно, ее первая часть, при всем фактурном разнообразии, не со-

держит значительных контрастов. Казалось, это обязывает исполнителя особенно оттенить все динамические и темповые отклонения. Однако у Гринберг они, наоборот, оказались очень скупыми, преобладало созерцательное беспедальное piano, пассажи звучали весьма спокойно, прозрачно. Невольно возник образ светлого, но очень далекого воспоминания... Зато вторая часть, сыгранная несколько легче, живее, в отличие от нейгаузовской интерпретации, прозвучала именно как скерцо, а не жанровая сценка. В обоих проведениях знаменитого Ариозо пианистка опять-таки избегала открытых эмоций, и здесь доминировало затаенное, почти беспедальное piano, сдержанная аскетическая динамика. Казалось, герой могучей силой духа подавляет свою бесконечную скорбь и не хочет говорить о ней полным голосом.

Первое проведение фуги прозвучало просто и строго; а во втором артистка вновь поразила слушателей длительным сверхпианиссимо, после которого целеустремленное нарастание привело к ликующему заключению.

Убедительное прочтение этой сонаты Марией Гринберг лишний раз подтверждает, что сказанное спокойно, вполголоса, иной раз впечатляет куда больше громких слов. Старожилы МХАТа помнят как поразил когда-то театральную публику В. Качалов, вопреки всем традициям прочитавший знаменитый монолог Чацкого глухим голосом, словно про себя...

Последняя соната, с-moll ор. 111, уже давно считается одной из главных удач в репертуаре артистки. Известная сдержанность в трактовке первой части выдвигает на первый план не образ развертывающейся борьбы, не столкновение страстей, а величие скорбного и сурового размышления. В главной партии пианистка почти совсем избегает staccato. Это придает теме характер речевого высказывания, воспринимаемого скорее как мысль о трагической судьбе человека, нежели как лик грозной, неумолимой силы. В коде умеренный темп позволяет рельефно подчеркнуть выразительные интонации движения шестнадцатыми в басу.

В то же время создалось ощущение, что кое-где недоставало marcato, не хватало forte. Может быть, поэтому в записи на пластинке эта часть производит более сильное впечатление.

Весьма убедительно передает исполнительница возвышенную светло-печальную лирику второй части. В отличие от других крупных исполнителей, Гринберг здесь акцентирует не отрешенность философского созерцания, а простоту, человечность. Видимо, поэтому в заключительной вариации трель звучит не очень быстро, размеренно, без того изысканного серебристого мерцания, которое мы слышим у некоторых выдающихся пианистов.

Искусство Марии Гринберг, как и других крупных артистов, говорит нам, что возможности художника-интерпретатора в музыке многообразны и значительны. Они основаны на том, что содержание выдающихся произведений весьма емко, глубоко и в зависимости от склонностей исполнителя может «оборачиваться» той или иной гранью. Оригинальность прочтения пианисткой позднего Бетховена заключается в передаче романтических черт его музыки современными и отнюдь не романтическими средствами (преобладание piano, минимальная педализация, очень скупая, «сглаженная» динамика и т. п.).

Впрочем, некоторым интерпретация М. Гринберг показалась чересчур утонченной, слишком эфемерной. «У нас Бетховена принято играть громко!» — это курьезное восклицание одной слушательницы после концерта заставляет вновь вспомнить слова С. Фейнберга: «...часто непонимание Бетховена связано с упрощенным, своего рода декоративным представлением о бетховенской личности... Мы воспринимаем Бетховена как мрачного творца-исполина, который все время описывает только одни бури и страсти. Но если мы углубимся в бетховенские фортепианные сонаты, которые являются самым интимным выражением его творческого духа, то увидим, что они изобилуют исключительно разнообразными настроениями, далеко не всегда грозными и величественными, а часто смутными, нежно-грустными, тонкими, лирическими...»

Если уж говорить о недостатках, то неуверенное начало E-dur’ной сонаты, вызванное, видимо, волнением перед выходом на эстраду, и две-три «случайные» ноты, быстро позабытые слушателями, — вот, пожалуй, и все издержки концерта. Все остальное — дело только вкуса.

Глубокое и самобытное творческое прочтение Марией Гринберг замечательных страниц фортепианной классики справедливо расценено нашей критикой как художественный подвиг.

Ю. Оленев

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В концертных залах

ЗАВЕРЩЕНИЕ ЦИКЛА

Содержание