сильного и благородного чувства. Сложный по форме романс был спет цельно, с широкой захватывающей кульминацией.

Речитатив и ария Кащеевны. Это красочное, разнообразное по оттенкам сочинение — еще одна удача солистки ГАБТа. Облик сказочной обольстительницы, впрочем вполне сдержанной и далекой от откровенной чувственности, а затем — гневной, отважной и непреклонной воительницы ома раскрыла удивительно артистично. Возможно, тембровые градации здесь не были исчерпаны до конца, но это почти не повредило подлинно темпераментному исполнению.

Во втором отделении, посвященном западноевропейской классике, сильно и вдохновенно прозвучал ораторски приподнятый бетховенский гимн «Хвала природе». Контраст «затаенно» спетого среднего эпизода с компактно-мощными по звучанию крайними частями крепко спаял форму.

Вершиной концерта стало исполнение Моцарта. Две арии Керубино и песня «Покой мне всю душу...» были интерпретированы совершенно особым звуком — светлым, легким, «на улыбке», отчего сочинения прозвучали грациозно, изящно, обаятельно. Перед нами оказался настоящий подросток — угловатый, комичный, но необычайно искренний, непосредственный, подвижный. Не таким ли и должен быть Керубино и не наделяют ли его многие певицы ненужной и чуждой ему женственной кокетливостью?

«Пробуждение» Форе (во «внеплановой» части вечера) внесло аромат поэтической утонченности, элегичности, сдержанной страстности. Столь же поэтично и целомудренно был исполнен романс Рубинштейна «Ночь».

Хорошим вкусом была отмечена и Хабанера Кармен, лишенная у Е. Образцовой (в отличие от многих других солисток) дешевого псевдоцыганского налета, как-то по-французски грациозная.

Запомнилась и блестящая интерпретация арии Леоноры из оперы Доницетти «Фаворитка»; она прозвучала драматично, темпераментно, ровно во всех регистрах, с безукоризненно пропетыми каденциями.

Все произведения исполнялись на языке оригинала. Это — важный признак высокой артистической культуры, тем более что и английский, и французский, и немецкий звучали одинаково ясно и выразительно.

А теперь — о некоторых возникших сомнениях.

Программа концерта включала пьесы, уже исполнявшиеся ранее певицей. Е. Образцова вообще неторопливо пополняет свой репертуар, работая больше над его совершенствованием «изнутри». Относится ли это качество к достоинствам артистки (требовательность, взыскательность к себе!) или оно в какой-то мере отражает ее внутреннюю инертность — покажет будущее.

Другое замечание можно было бы сделать по поводу общей артистической манеры певицы. Несмотря на живость и интеллигентность исполнения, по-настоящему прочувствованным оказалось далеко не все. Порой интерпретациям недоставало открытого человеческого переживания (в романсах Шумана, Чайковского — «То было раннею весной»).

В одной из рецензий на концерт Е. Образцовой Н. Шпиллер высказала сомнение; «Меццо-сопрано ли у нее?» Мне кажется, меццовость тембра певицы достигается подчас за счет чрезмерной уплотненности и собранности звука. Но если все регистры звучат насыщенно и свободно, без форсировки, то, думается, сомнение в естественности тембра отпадает. Во всяком случае актриса не боится менять характер звучания вплоть до перехода в сопрановую окраску (как это было при исполнении Моцарта, Шумана). «Беда» Е. Образцовой заключается в том, что пение на piano часто влечет за собой облегчение опоры, а поэтому и нечистую интонацию. Ей, видимо, необходима еще чисто техническая отработка нюансировки.

Партию фортепиано в концерте тактично провел постоянный концертмейстер певицы Александр Ерохин. Правда, тенденция пианиста к «укрупненности» динамических оттенков, а также стучащее forte порой нарушали цельность ансамбля.

И. Чалаева

ГОСТИ ИЗ-ЗА РУБЕЖА

МАСТЕР И ЕГО ИСКУССТВО

Под самый конец концертного сезона в Москве и Ленинграде состоялись гастроли Симфонического оркестра Западного Берлина под руководством известного дирижера Герберта Караяна.

На Западе ныне существует некий культ Караяна. О нем иначе не говорят, как о «дирижере века», его прозвали «генеральмузикдиректором Европы». По иным отзывам печати он — универсален, незаменим, вездесущ. Во всем этом есть несомненный привкус сенсационности.

Советская музыкальная общественность давно оценила замечательный дирижерский дар Караяна. Караян уже третий раз посещает Советский Союз. Нам памятна его «Богема» — изумительный спектакль миланской оперы La Scala, которую Караян поставил с итальянским режиссером и художником Ф. Дзеффирелли. Памятны и его выступления с венскими филармонистами. Хорошо известны многие грамзаписи Караяна.

Три нынешние программы, хотя две из них и были весьма коротки, дали нам новый материал для наблюдений и размышлений по поводу его искусства. Что характерно для исполнительского стиля Караяна? Прежде всего строгий академизм, пиетет и щепетильность в отношении к авторскому тексту и вместе с тем живое ощущение живой музыки, как будто вся она — эта музыка — написана только что, вчера, полна горячих отголосков современного мира. Это — обузданное «бешенство страстей», широчайшая амплитуда контрастов и — четкое, продуманное до мельчайших деталей распределение светотени, удивительнейшее чувство формы, которая словно лепится у вас на глазах...

А ведь нет ничего увлекательнее и радостнее для слушателя, когда в финале большой симфонии он «вдруг» вспоминает ее начало, когда «видит» арки, переброшенные от вступительного Adagio к коде, и когда стройное воздушное здание целого возникает перед ним во всей своей безупречной красоте пропорций и отточенной, ясной логике!

Этот «традиционализм» Караяна, на мой взгляд, — самое характерное, самое важное в его искусстве. Когда слушаешь у него бетховенского «Кориолана», поражаешься, как близок он «Кориолану» Фуртвенглера. Когда Караян играет бетховенскую Пятую симфонию, невольно вспоминаешь Пятую Клемперера.

Но одновременно именно сопоставление, черты сходства и близости трактовок с особой силой оттеняют и разность, отличие между Караяном и его предшественниками.

Если б существующие в драматическом театре артистические амплуа можно было перенести в музыкальное исполнительство, Караян несомненно был бы признан замечательным трагическим актером.

Большие трагедийные полотна — к ним Караян питает явное пристрастие — получаются у него лучше всего.

Не случайно, скажем, Пятая Бетховена ему удается значительно лучше, чем Шестая, «Пасторальная», а в этой последней — сцена грозы. Самым примечательным в его миланской «Богеме» было то, что мелодраму Пуччини Караян поднял до лирической трагедии. Потрясает своей трагедийной силой и его «Кармен», которую довелось слушать по радио.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ГОСТИ ИЗ-ЗА РУБЕЖА

МАСТЕР И ЕГО ИСКУССТВО

Содержание