ной оценки искусства нашего французского гостя. Он принципиален, ибо в данном случае речь идет о силе и живучести определенных исполнительских тенденций. Скажем прямо: тенденций, снижающих значительность и глубину творчества Шопена, культивирующих отношение к нему не как к художнику в первую очередь большой мысли и великой, подчас трагической страсти, а к художнику изящно, тонко и красиво, как бы даже с французским чувством меры и добротностью вкуса, скользящему по поверхности явлений и человеческих эмоций.

С успехом гастролировал в Москве и Ленинграде американский пианист, лауреат IIIи Международного конкурса имени Чайковского М. Дихтер

Да, Шопен Франсуа именно таков. И чем сильнее, чем впечатлительнее выявляет концертант свое «ви́дение Шопена» (если б он это делал не впечатляюще, то не было бы и предмета разговора!), тем более необходимо с ним поспорить.

Самсон Франсуа ясен, понятен, «открыт»; его искусство совершенно лишено какой бы то ни было многозначности. Отсюда, с одной стороны, доходчивость, общительность, легкость восприятия его интерпретаций, с другой — их известная ограниченность, узость, порой даже легковесность. Музыкант с благородной фразировкой, лишенной сентиментальности или дешевого виртуознического блеска, с уверенной артистичностью и надежной технической свободой, дающей ему возможность сохранять «олимпийское спокойствие» в самых напряженно эмоциональных эпизодах, Франсуа, однако, не склонен ни к погружению в глубины исполняемого, ни к вовлечению слушателей в экспрессию развития образов. Он как бы предоставляет возможность любоваться самой музыкой и процессом ее воплощения, отнюдь не обращаясь к «вторичному творению музыки», как любил говорить Антон Рубинштейн о высших задачах исполнительства. Он играет, относясь бережно и расчетливо к своим нервным и физическим силам, осторожно и ловко «обходя» форсировки темпа и громкости; играет не вяло, но и не активно, не «тратясь», «не сгорая» и, как иногда кажется, даже щадя слушателей от чрезмерной «перегруженности восприятия». (Как все это бесконечно далеко от принципов предельно интенсивной исполнительской эстетики Ростроповича, Рихтера, Софроницкого, Нейгауза, Гульда, Маазеля!..)

Эстетика Франсуа — прежде всего законченная в своей определенности эстетика импрессионизма. Она по-своему очаровательна и достойна восхищения. Но она и жестко ограничена рамками своих возможностей, своей односторонности, своей специфичности.

Франсуа, как никто, умеет «оторваться» от материальной природы фортепианных звучностей, выразить всю «пленэрную невесомость» движения мелодической линии, создать иллюзию воздушности, прозрачности и даже призрачности гармоний и ритмов. Потому ему так удаются Дебюсси или Равель. Но «прилагать» эту эстетику к творчеству Шопена с его сильнейшей струей психологического реализма вряд ли уместно.

Образы пленительной грации, утонченности в произведениях Шопена он воспроизводит еще более или менее хорошо: порой пианист очень неплохо, хоть и излишне сдержанно, передает чувство света и радости (в Баркароле, Сонате h-moll, Третьей балладе); но вот чего он совершенно не ощущает — это конфликтности и высокого трагизма шопеновских образов (в этом отношении Шопен Франсуа диаметрально противоположен Шопену Софроницкого). И потому такие произведения, как Соната b-moll, Вторая и Четвертая баллады, Ноктюрн c-moll ор. 48 или некоторые полонезы, насыщенные совершенно особой «гордой скорбью» и патетикой, звучат в интерпретации французского гостя «заниженно»: красиво, но незначительно, корректно, но бесстрастно.

Воплощение образного зерна нередко заменяется воплощением внешних линий фразировки и нюансировки; развитие образов — сопоставлениями их лежащей на поверхности контрастности. Отсюда рождаются столь парадоксальные темпы в трактовках Франсуа — то неоправданно ускоренные, то необоснованно замедленные. Таковы удручающе заторможенный темп главной партии

первой части Сонаты h-moll, порождающий вялость всего последующего; или «быстро бегущие» экспозиционный и репризный разделы Ноктюрна F-dur, вследствие чего средняя часть не воспринимается с должным эффектом острой неожиданности ¹.

Трактовка Этюда f-moll op. 25 № 2 обаятельна в своей воздушности, невесомости, пленительной грации, но при этом скрытый за внешней изящной оболочкой щемящий лирический подтекст становится невесомым... В исполнении вдохновенно трагического Ноктюрна c-moll ор. 48 сглаживается и кульминационный драматизм среднего раздела, и эмоциональный накал репризы. И слушатели, восхищаясь красотой гармоний и скульптурной отточенностью формы, не переживают процесса развития самой образности.

Все это довольно далеко от лучших традиций исполнения Шопена, в том числе накопленных русской и советской школами. Впрочем, мы не сторонники традиций ради них самих. Если бы Самсон Франсуа сказал действительно сильное и новаторское слово в понимании польского классика, мы бы отнеслись к этому с должным вниманием. Однако он повторил, хотя и на несравненно более высоком (а потому и более «опасном») артистическом уровне тот малоуважительный стиль интерпретации Шопена, который в его примитивных видах называли салонным. И никакой самодовлеющей красивостью и «благородством вкуса вообще» этого не скрыть: ведь такой стиль решительно не соответствует основам творчества одного из самых драматичных, глубоких и проникновенных художников в истории музыкальной культуры.

В. Дельсон

_________

¹ Борис Пастернак писал в своем известном эссе о Шопене: «...нечаянно распахивается окно в усадьбе во время ночной бури в середине тихого и безмятежного Ноктюрна F-dur». («Советская музыка», 1967, № 1). У Франсуа нет «тихой безмятежности» в лирических разделах и нет «нечаянности» в среднем.

ВСТРЕЧА С НЕИЗВЕДАННЫМ

Прихотливо сплетаются в затейливые узоры то капризно-танцевальные, то напевные мелодии и вдруг рассыпаются серебристо-звонкими руладами «по оркестру». Кажется, будто музыка звучит на необозримо широком пространстве, и вот уже пестрый многоцветный звуковой поток раздвигает стены концертного зала и уносит куда-то далеко, в один из уголков латиноамериканского континента...

Так началась музыка Парагвая на авторском концерте Хосе Флореса, состоявшемся в Государственном доме звукозаписи в конце минувшего сезона.

Мы мало знакомы, а скорее совсем не знаем композиторов этой страны. И естественна радость открытия непривычных ритмов и мелодий, оркестрового и гармонического колорита, не щекочущего, впрочем, нервы слушателям. Все очень просто, ясно, логично, хотя и своеобразно.

Следует приветствовать инициативу хора и оркестра Всесоюзного радио и телевидения, их руководителей К. Птицы и Ю. Арановича, солистов Н. Поставничевой, Л. Симоновой и В. Махова, приложивших максимум усилий, чтобы исполнить в Москве произведения очень популярного у себя на родине автора. Надо сказать, правда, что не все еще в исполнительской интерпретации безупречно. Очевидно, возможна и более тонкая нюансировка, и бóльшая изысканность в передаче ритмических и интонационных контрастов.

Лишь один раз прослушав программу концерта, трудно судить о том, насколько глубоко выражены в ней особенности национального характера, быта, насколько органично творческое переосмысление черт народной музыки. Одно несомненно: связь с фольклором ясно ощутима не только в сюжетике, но и в стилистике сочинений X. Флореса. Вместе с тем здесь ощущается воздействие импрессионизма, конечно, без его туманной недосказанности. Если это импрессионизм, то сочный, блестящий, напоминающий декоративное панно. Исполненным произведениям свойствен светлый, романтически приподнятый, временами дифирамбический тон.

В первом отделении прозвучала симфоническая поэма для хора и оркестра «В глубинах ночи». Ее основная идея — страстный призыв к борьбе за счастье парагвайского народа — раскрывается через сопоставление мрачных картин прошлого и пробуждающегося к жизни и борьбе настоящего.

Здесь много прекрасной музыки; великолепны хоровые эпизоды. Мелодическая щедрость, эффектная полиритмия, пышные, многоцветные оркестровые краски, обогащенные декоративными, вокализующими фиоритурами сопрано, широко разливающиеся звуковые волны. К сожалению, драматургии поэмы недостает концентриро-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

С успехом гастролировал в Москве и Ленинграде американский пианист, лауреат IIIи Международного конкурса имени Чайковского М. Дихтер

ВСТРЕЧА С НЕИЗВЕДАННЫМ

Содержание