Выпуск № 3 (472) | 1978 - страница 31

в данном случае поверять гармонию алгеброй, постигнуть источники этого чуда невозможно, не поразмыслив над таким прозаическим вопросом, как «техническая форма исполнителя». Этот базис, на котором зиждутся самые высокие музыкантские идеи и который позволяет художникам «иметь под рукой» все необходимые в данный момент краски, профессионально совершенен у обоих партнеров. В многочисленных книгах и статьях достаточно подробно анализируются различные аспекты искусства Рихтера. Литературы же о Фишере- Дискау на русском языке немного. А жаль. Такое явление в истории музыкального исполнительства заслуживает, на наш взгляд, не менее пристального анализа и изучения, чем, например, искусство некоторых звезд итальянского bel canto, все аспекты жизни и деятельности которых освещаются подчас даже слишком подробно.

« Птицы ». Произошло еще одно чудо, а их в этот вечер нам довелось пережить немало. Музыкантам удалось найти парящий, почти бесплотный звук. Воздушные, легчайшие фразы создавали светлую картину высокого радостного полета. «У окна». Возникает резкий контраст предыдущим образам. Мы погружены в настроения печали и одиночества, глубокой сосредоточенности и скорби. Но здесь, как и в других драматических песнях, художники избегают сентиментальной расслабленности, предпочитая ей мужественность и строгость. «Звезды». В этом романсе торжествуют мудрость и покой, которые приходят к большим художникам с годами. Не тот нарочитый интеллектуализм, чреватый аэмоциональностыо и академической сухостью, а подлинная глубина, рожденная убежденностью и знанием Мастера. « Напев рыбака». Снова яркий контраст. Юношеская взволнованность, даже игривость Песня эта, родная сестра другого шубертовского шедевра — «Форели», пронизана светом, радостью. Но и в этой солнечной гамме Рихтер и Фишер находят множество звуковых градаций и оттенков.

Пока же, в ожидании появления книги о Фишере-Дискау, разностороннем музыканте, певце и дирижере, ученом, авторе философских и музыковедческих трудов, выскажем некоторые соображения о его вокальной работе. Певец, на наш взгляд, как бы переплавил в единое целое принципы немецкой и итальянской вокальных школ (известно, что Фишер в течение продолжительного времени брал уроки у итальянских маэстро). Мягкость и эластичность звучания, отсутствие горлового призвука, глубокое дыхание, выровненность регистров голоса — все эти черты, свойственные лучшим итальянским мастерам, присущи и вокальной манере Фишера-Дискау. Прибавьте к этому бесконечные градации в произнесении слова, инструментальность звуковедения, мастерское владение pianissimo, и мы получим почти идеальную модель, пригодную для исполнения и оперной музыки (вспомним хотя бы участие Фишера-Дискау в операх Моцарта, Вагнера — в Байрейте и других городах, его незабываемого Воццека, наконец, о том, что европейская пресса назвала его «лучшим Фальстафом XX века»), и камерной, и кантатно-ораториальной. Феноменальная музыкальность, интеллект Фишера могут проявляться в полной мере в его искусстве лишь потому, что они опираются на отточенное вокальное мастерство. Безукоризненное претворение в «звучащую материю» художественных замыслов, достижение невиданных ансамблевых высот стали возможными лишь благодаря блестящей технической форме обоих участников ансамбля, а значит, их неустанному, кропотливейшему труду. Какие же штрихи к портрету ансамбля прибавились при дальнейшем слушании? Второе отделение.

« Подслушанная серенада ». «Окутанный», притемненный тембр фортепиано и голоса создает атмосферу таинственного сумрака. Ночную прохладу мы ощущаем чуть ли не физически... «Странник». Философская сосредоточенность и глубина передаются с помощью божественно ровной кантилены и затаенного pianissimo... «В седле». Неудержимый, страстный порыв, вихревое движение. Произведение исполнено как бы на одном дыхании. Паузы столь же наполненны и одухотворенны, как и звучание музыки. «Весной». Нежные грезы и сетования сменяются драматическими взрывами, и вновь возращается грустное настроение, подернутое дымкой воспоминаний. Возникают все новые и новые тембральные краски. Сколько же их мы услышали за сегодняшний вечер!..

«Из Гелиополиса». Бурные, мятущиеся образы проходят перед вами, и вот на такой напряженной драматической ноте закапчивается программа концерта, словно перекидывается мостик к следующей, вольфовской.

На «бис» артисты исполняли еще целое отделение, показавшее, что они обладают неиссякаемым запасом творческой энергии. Каждый романс звучал, казалось,

лучше предыдущего, и последние, услышанные нами з этот вечер, — «Ночь и грезы», а также «Отъезд» из вокального цикла «Лебединая песня» — поразили едва ли не больше всего. Думается, что нет нужды столь же подробно анализировать и вторую, вольфовскую программу. Все открытия, сделанные нами в первый вечер в отношении совершенства ансамбля, психологической обоснованности, углубленности художественных замыслов, многокрасочности звуковой гаммы, динамических контрастов и так далее, лишь еще более подтвердились, получив новое, убедительное творческое обоснование. Но выявились и иные исполнительские грани, связанные с иным характером музыки, и на них хотелось бы указать. В течение двух вечеров Фишер и Рихтер высветили разные полюсы немецкой романтической Lied, интерпретируя творчество ярчайших представителей периода ее расцвета и заката. Полная глубоких внутренних противоречий музыка Гуго Вольфа с ее изломанной, порой изощренной мелодической линией, жестким и терпким гармоническим языком, с ее разнообразным колоритом, то мрачным и суровым, то вдруг озаряемым пронзительно-красивыми просветлениями, находится как бы на стыке двух художественных эпох. (Вспомним о том, что творческий расцвет композиторов нововенской школы хронологически примыкает к периоду жизни и деятельности Вольфа и Малера.) И если в первый, шубертовский вечер программа была исполнена в сугубо камерном ключе и поражала прежде всего обилием красок и оттенков, пристальным вниманием художников к деталям, тончайшим мастерством светотени, то во второй вечер, когда звучала музыка Вольфа, бушевали недюжинные, глобальные стра

сти. Если попытаться, конечно, с большой степенью условности, сформулировать «сверхзадачу» шубертовской программы, то ее можно определить как теплое и искреннее, интимно-доверительное высказывание, то оживляемое жанровыми сценками, то сменяющееся печальными раздумьями. Музыка же Вольфа потребовала от исполнителей, с одной стороны, аскетической строгости, сосредоточенности, интеллектуализма, с другой; — выявления скрытых ресурсов эмоций, большого звукового размаха. И вот перед нами развертывается такое грандиозное создание, как «Границы человечества» (стихи Гёте), звучащее истово, поистине могуче... Или «Прометей» (стихи Гёте) с его трагедийными страстями, трактуемый певцом как оперный монолог, когда голос гремит, словно становится крупным, объемным, скульптурным, а рояль уподобляется оркестру... На этом концерте мы еще раз имели возможность убедиться в том, что Фишер-Дискау очень часто трактует голос как особого, рода инструмент. Не говоря об идеальнейшей .интонации и ровности звуковедения, такой подход к пению позволяет, находить множество инструментальных, красок, и кажется, мы слышим то флейту, то виолончель, то валторну, то скрипку... Зал постоянно ощущал с помощью импульсов, посылаемых со сцены, что в артистах, строго следовавших букве и духу композиторского первоисточника, жило и ярчайшее созидательное начало. Невольно вспомнились в связи с этим рассуждения Валерия Брюсова, не разделявшего художников на творцов и исполнителей, хоть одни оставляют «искусство пребывающее (permanent)», другие же должны вновь и вновь воссоздавать произведения своего искусства каждый раз, когда хотят сделать их доступными другим. Но в обоих случаях художник является творцом. «Артист на сцене то же, что и скульптор перед глыбой глины: он должен воплотить в осязательной форме такое же содержание, как скульптор, — порывы своей души, ее чувствования. Материалом пианисту служат звуки того инструмента, на котором он играет, певцу- — его голос... То произведение, которое исполняет артист, служит формой для его собственного создания» 3 . Именно с замечательными творцами встречались мы в эти незабываемые вечера и поняли, что их искусство питается не только незаурядным знанием музыкальных стилей, мастерством, талантом, интеллектом, но и глубоким взаимным уважением, абсолютным пониманием друг друга. Только на этой основе мог родиться и жить многие годы дуэт художников такого высокого масштаба. Любители музыки после концертов поздравляли друг друга с праздником.

С. Яковенко

3 Цит. по сб.: В. Мейерхольд. Статьи, письма, речи, беседы, ч. X. М., 1968, с. 126—127.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание