ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ

Отклики на наше письмо ч редакцию, напечатанное в «Советской музыке», 1977, № 9, свидетельствуют о том, насколько актуальны и животрепещущи затронутые в нем проблемы. Не желая сейчас углублять полемику, мы считаем себя обязанными разъяснить те мотивы, которые побудили нас выступить с этим письмом.

Мы полностью согласны с Д. С. Лихачевым, что спорные вопросы в науке должны решаться путем дискуссии и ни одна точка зрения не может претендовать на исключительное, монопольное положение. Но есть бесспорные требования научной добросовестности, объективности, тщательного и корректного обращения с источниками, в равной степени обязательные и для маститого ученого и для начинающего исследователя. Эти требования, по нашему мнению, не соблюдены в должной мере в статье А. С. Цалай-Якименко.

Напомним основные критические замечания, высказанные в нашем письме:

1. Отрицая без всякой мотивировки принадлежность И. Т. Кореневу хорошо известного полемического трактата «О пении божественном», А. С. Цалай-Якименко столь же немотивированно приписывает его некоему киевскому ученому, приехавшему в Москву в 1649 году вместе с Епифанием Славинецким. При этом, к сожалению, она не дает себе труда выяснить состав лиц, сопровождавших Славинецкого, хотя это документально зафиксировано.

2. Цитированный автором трактата отрывок из писаний Иоанна Златоуста А. С. Цалай-Якименко приводит как его собственные слова, не обращая внимания на соответствующую отсылку на полях рукописи. Не желая упрекать А. С. Цалай-Якименко в сознательной фальсификации, приходится предположить, что тут был допущен явный недосмотр. Но получилось так, что символический образ христианского проповедника IV века используется для характеристики музыкальной культуры Украины в XVII веке.

3. А. С. Цалай-Якименко произвольно датирует использованную ею рукопись 60-ми годами XVII века, тогда как анализ всего ее содержания указывает на то, что она не могла быть написана ранее 1673 года.

На ряде подобных ошибок, недосмотров и произвольных подстановок А. С. Цалай-Якименко строит свою «концепцию», совершенно игнорируя то, что уже было установлено и доказано трудами других ученых. К сожалению, в своем ответе (1978, № 2) она обошла молчанием все эти моменты, ограничившись повторением общих и уже ставших бесспорными положений. Между тем элементарные требования научности обязывали ее или опровергнуть нашу критику, или признать свои промахи.

Д. С. Лихачев, являющийся для всех нас одним из крупнейших авторитетов в вопросах древнерусской культуры, допускает, что точка зрения А. С. Цалай-Якименко «слабо обоснована» и в ее статье возможны ошибки. Но он как бы извиняет это тем, что «трудно быть хорошим музыковедом и текстологом-филологом одновременно». Однако в науке вообще ничто не достигается легко и без упорного труда. Мы, музыковеды, не столь снисходительны к самим себе и считаем, что в нашей области не должно быть места некомпетентности и неумению обращаться с источниками. Дискуссия нам необходима не менее, чем литературоведам, искусствоведам и любым другим ученым, но ее необходимо вести на высоком научном уровне, с полным сознанием ответственности за каждое высказанное суждение. Об этом, как нам кажется, пишет и Д. С. Лихачев в своем отклике. Для ведения такой дискуссии необходимо расчистить почву, создать обстановку высокой требовательности, которой, к несчастью, нам иногда недостает. Заботой об этом и было продиктовано наше письмо.

В заключение заметим, что мы всегда стремимся к самому тесному сотрудничеству с учеными смежных областей и не представляем себе успешного развития нашей науки без такого сотрудничества. Думаем, что оно представляет взаимный интерес. Д. С. Лихачев писал в своем широко известном труде «Поэтика древнерусской литературы»: «К сожалению, однако, у нас все еще мало изучаются связи жанров литературы и музыки. Это особенно важно для древнерусского стихотворства...» В этом плане опыт, предпринятый Институтом русской литературы АН СССР, надо всячески приветствовать и надеяться, что он получит более широкое развитие. Мы со своей стороны охотно готовы идти навстречу установлению подобных контактов. Цели и задачи у нас общие и потому трудиться нам надо сообща.

По поручению редколлегии серии

«Памятники русского музыкального искусства»

Ю. Келдыш

От редакции

Опубликовав три открытых письма — А. Цалай-Якименко, Д. Лихачева и Ю. Келдыша, редакция со своей стороны поддерживает высказанные в некоторых из этих писем соображения о необходимости периодически разрешать собственно научные проблемы путем открытых, принципиальных дискуссий, организацию которых могли бы брать на себя существующие авторитетные исследовательские институты. Такие дискуссии, предполагающие личное общение ученых, помогли бы не только устранить методологические и фактические ошибки в отдельных трудах, но и способствовали бы консолидации сил всех специалистов, работающих в области древнерусской культуры, — задача, полностью сохраняющая сегодня подлинную актуальность, — и это подчеркивают в своих письмах Д. Лихачев и Ю. Келдыш.

Небрежность?

Биографический очерк Л. Третьяковой «Дмитрий Шостакович»¹, вышедший в издательстве «Советская Россия», основан на опубликованных исследованиях, составляющих фундамент того раздела советского музыкознания, который можно назвать шостаковичеведением. Изучив высказывания самого композитора и специальную литературу о нем, Л. Третьякова задалась целью рассказать широкому кругу читателей о жизни и деятельности великого музыканта. Задача полезная, но, увы, выполнена она небрежно, а иногда и с непростительными ошибками, вводящими читателя в заблуждение.

Уже первая глава содержит неверные сведения о революционной деятельности Болеслава Петровича Шостаковича — деда композитора: Болеслав Петрович не был участником Варшавского восстания 1863 года и не был другом Ярослава Домбровского, как утверждает Л. Третьякова (с. 14).

Общеизвестно, что инициалы художника Репина — И. Е., а не П. А. (с. 37). Как могла возникнуть подобная ошибка? Художник Б. М. Кустодиев, близкий молодому Шостаковичу, первоначально брал уроки рисования и живописи у художника П. А. Власова, а затем работал в мастерской И. Е. Репина. Рассказывая о знакомстве Шостаковича с Кустодиевым, Л. Третьякова инициалы Власова... приписала Репину.

Ошибочно утверждение, что после премьеры Шестой симфонии Е. А. Мравинский «становится первым исполнителем всех последующих симфоний Шостаковича, вплоть до Тринадцатой» (с. 127): премьера Седьмой состоялась под управлением С. Самосуда, а Одиннадцатой — Н. Рахлина. Неверно и указание, что Шостакович закончил педагогическую деятельность в 1948 году (с. 133). Он руководил аспирантами и в последующие годы, когда у него занимались такие композиторы, как Б. Тищенко, Г. Белов, В. Успенский, Г. Окунев, А. Мнацаканян, В. Биберган.

В одном из разделов книги речь идет о Второй фортепианной сонате Шостаковича памяти его учителя по классу фортепиано Л. В. Николаева и Трио, посвященном памяти друга композитора И. И. Соллертинского. Написание Второй фортепианной сонаты Л. Третьякова относит к 1943 году, хотя она была сочинена годом раньше. Непростительно также искажение истории создания Трио. Из книги мы узнаем, что Соллертинский умер в «эвакуации в далеком Свердловске» (с. 153). На самом деле Соллертинский (вместе с Симфоническим оркестром Ленинградской филармонии, чьим художественным руководителем он был) находился в эвакуации в Новосибирске, где и умер в 1944 году.

Излагая сведения об общественной работе Д. Д. Шостаковича, автор почему-то упустила столь важные события в его жизни, как избрание делегатом двух партийных съездов — XXIII и XXIV. На с. 195 читаем: «В 1954 году Всемирный Совет Мира награждает Дмитрия Дмитриевича Шостаковича Ленинской премией «За укрепление дружбы между народами». Но премии эти присуждаются не Всемирным Советом Мира, а Комитетом по Международным Ленинским премиям, образуемым Президиумом Верховного Совета СССР, и называются премиями «За укрепление мира между народами».

Изобилует книга и другими фактическими ошибками и неточностями: к примеру, французского писателя Мальро звали Андре, а не Анри (см. с. 160); есть пианистка Т. Николаева, но не Г. Николаева, которая была известной писательницей (с. 181); симфоническая поэма Шостаковича называется «Казнь Степана Разина», а не «Казнь Стеньки Разина» (с. 215). Небрежно составлены подписи под фотографиями на вкладышах.

В заключение автор должен был бы, как принято, привести список использованной литературы. Это элементарное требование не соблюдено.

Разумеется, стремление издательства «Советская Россия» включать в свои планы работы о музыке заслуживает всяческого одобрения и поддержки. Тем более что оно имеет опыт выпуска такой литературы, в частности серии «Библиотечка “В помощь художественной самодеятельности”», где напечатано несколько добротных брошюр о музыке и музыкантах. В рецензируемом же издании, однако, и автор и редактор М. Пожидаева оказались не на высоте.

Вл. Гуревич

_________

¹ Л. С. Третьякова. Дмитрий Шостакович. М., 1976, тир. 50000 экз.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ

Небрежность?

Содержание