нопений, приемов сериальности, неоклассических тенденций и т. д. Через всю книгу (так же как и в предыдущих двух томах) красной нитью проходит мысль о том, что наиболее ценное, созданное армянскими композиторами в области музыкального театра, проникнуто идеями гуманизма, патриотизма, гражданственности, основывается на национально-определенной музыкальной речи. «Наш музыкальный театр, — пишет Тигранов, — неизменно должен сохранять свою высшую функцию — быть общественной трибуной, школой нравственности, нести в аудиторию всеми доступными ему средствами идеи гуманизма и прогресса, будить внимание к актуальным жизненным проблемам и давать им решение с позиций самого передового мировоззрения» (с. 207). Обрисовывая столь важные задачи, стоящие перед армянским музы

А. Венецкий НАСЛЕДИЕ ЗАМЕЧАТЕЛЬНОГО

ПИАНИСТА

Воспоминания»». М., «Музыка»,

Сост. 1977.

кальным театром, автор, естественно, приходит к выводу, что его деятели еще не полностью выполняют свой долг перед народом — пока не создан правдивый социально-психологический портрет нашего современника, многие из жизненно важных тем еще не затронуты театром, почти преданы забвению жанры комической и лирической оперы... «На многовековом древе мировой музыкально-театральной культуры выросла новая ветвь — музыкальный театр Армении», — пишет Тигранов на последней странице своего труда. Наверно, еще немало исследований будет посвящено этой новой ветви, но то, что создано, завершено и вышло в свет первое систематическое исследование, означает, что новая ветвь выросла и на многовековом древе музыкознания.

ваний ощутимо обаяние гармоничной личности, личности «аполлонического» склада. Ясность и стройность выражения мысли, уменье широко увидеть и охватить явление, не упустив при этом характерных деталей, культурный кругозор энциклопедического масштаба, мудрость, терпимость и великодушие, мягкий юмор — все эти черты художника, в их поразительном равновесии, покоряют читателя. Оборин необычайно скромен. Он почти не пишет о себе — вернее, пишет, но только в связи с какой-то определенной целью: если ему необходимо ответить на конкретный вопрос или привести пример из собственного опыта. Когда Оборин говорит о проблемах своего искусства, пианист и педагог в нем неразделимы. Рассказывая о методах своей работы, он как. бы обращается к младшим коллегам, желая поделиться опытом, знаниями, мастерством. О чем бы ни размышлял он, — о проблеме композитор — исполнитель, о принципах освоения музыкального текста, о пальцевой технике, — в высказываниях его и советах нет и следа дидактических наставлений, деклараций, «универсальных рецептов». Пожалуй, единственная для него аксиома — это первичность художественного начала в противоположность виртуозно-техническому. Но и об этом он говорит необычайно просто, конкретно и деловито, без цветистых фраз и «литературных» описаний. Шопен... Он постоянно возвращается к этому имени, для него оно символ творческого совершенства, эталон вкуса. Оборин восхищается Шопеном, его пленяет в нем все — и романтическая вдохновенность, и бездонность лирических откровений, и особая горделивость, изысканность, элегантность форм. Но что особенно дорого Оборину, что так созвучно его собственной индивидуальности, так это — простота и ясность. «Наша русская традиция исполнения Шопена, — пишет он, — идет от классической ясности и простоты. Всю жизнь хочется искать самого правдивого выражения этого сложного, большого творчества, секрет которого — в простоте и ясности» (с. 54). Оборин не только любит Шопена, но и превосходно знает жизнь и творчество композитора. И здесь

105

«Л. Н. Оборин. Статьи. и общ. ред. М. Г. Соколова. Тир. 10 ООО экз., 222 с.

«Поэтический дух и светлый образ Льва Николаевича, несомненно, останется притягательной силой для грядущего поколения», — эти слова Ивана Семеновича Козловского могли бы стать эпиграфом к сборнику, выпущенному к 70-летнему юбилею выдающегося музыканта. Широкая публика знала об Оборине главным образом по выступлениям на эстраде. Иные стороны его творческой и человеческой индивидуальности были известны лишь сравнительно узкому кругу лиц — близким, друзьям, коллегам, ученикам. Между тем творческий мир Оборина неисчерпаем, исключительно интересен во всех «измерениях». В этом убеждаешься, читая статьи, рецензии, записи бесед Оборина, воспоминания о нем и исследования его творчества. Все эти свидетельства жизни замечательного музыканта по-новому освещают уже известные факты, приоткрывают порой неожиданные грани его личности, позволяют гораздо полнее оценить его вклад в искусство. Когда знакомишься с духовным обликом Оборина, запечатленным в его литературных выступлениях, невольно приходят на память известные пушкинские строки: «Служенье муз не терпит суеты; прекрасное

должно быть величаво...» Уже в самом тоне высказы

становится ясно, как может он быть тверд и принципиален, если речь заходит о профессионализме Музыкальные симпатии пианиста разнообразны. Достаточно просмотреть список сочинений, входивших в его концертный репертуар. Здесь представлены практически все стилистические направления фортепианной литературы — от Д. Скарлатти до С. Прокофьева, Д. Шостаковича, А. Хачатуряна. К сожалению, в литературном наследии Оборина совсем немного свидетельств его отношения к исполняемым авторам. Но даже в том, что представлено в юбилейном сборнике (два небольших материала о бетховенской «Appassionata» и Первом концерте Чайковского), можно почерпнуть бездну любопытных и оригинальных мыслей. То же чувство сожаления охватывает, когда знакомишься с воспоминаниями Оборина о современниках. Воспоминаний до обидного мало, но они превосходны по тону — серьезному и задушевному, по меткой наблюдательности и точности характеристик, по емкости содержания. Оборин вспоминает о К. Игумнове — учителе и друге. Чувствуется родство двух художников, их духовная близость. Воспоминания написаны с любовью, с полным знанием жизни Игумнова, чутким пониманием особенностей его характера, желанием донести до читателя живое обаяние этой выдающейся личности. Вспоминая о В. Шебалине, Оборин словно переносит нас в атмосферу студенческих лет, полную энтузиазма, радости открытий, к тем дням, когда Шебалин и Оборин делали первые самостоятельные шаги на музыкальном поприще. Это славное время связано в жизни друзей с именами Д. Шостаковича, Б. Яворского, П. Ламма, Н. Мясковского. И как хорошо перекликаются эти воспоминания с другими мемуарами, опубликованными в сборнике (А. Шебалиной, жены композитора). В них с иной точки зрения описано то же время, те же события и лица. Еще воспоминания... Два этюда о В. Софроницком и А. Гауке. Они невелики, но как точно схвачены в них характерные штрихи к портретам выдающихся музыкантов, с какой живостью воссозданы отдельные памятные встречи, передан характер творческого общения!

Еще статьи, рецензии, воспоминания. Вот Оборин выступает как музыкально-общественный деятель, член жюри международных конкурсов. Вот он как полпред советского искусства гастролирует за рубежом и делится потом своими наблюдениями, рассказывает о встречах с людьми, о культуре и быте тех стран, где ему доводилось выступать. Вот, наконец, он откликается на волнующие его события культурной жизни, на книги, кинофильмы и телепередачи, гастроли известных артистов, юбилеи. И каждая новая грань деятельности множит впечатление значительности фигуры Оборина, масштабности той роли, которую сыграл он в судьбах нашего музыкального искусства.

1 Так. с научной аргументацией, строго и объективно критикует Оборин заблуждения автора книги «Фредерик Шопен» Ю. Кремлева в статье «Серьезная ошибка в книге о Шопене». (Статья написана совместно с Я. Заком.)

106

Воспоминания об Оборине, представленные во второй части книги, словно ведут нас по второму витку диалектической спирали: знакомые черты облика, знакомые факты и лица, но представленные в ином качестве. Теперь мы видим Оборина в зеркале восприятия окружавших его людей. Среди них Д. Шостакович, А. Хачатурян, И. Козловский, Г. Рождественский, М. Смирнов, Я. Флиер, Я. Зак, О. Эйгес, Т. Гайдамович, К. Аджемов, ученики М. Воскресенский, Е. Новицкая, Л. Дедова. Все это люди разных поколений, разной степени близости к Оборину. И тем более поразительно, как единодушны они в оценке тех или иных качеств творческой личности художника. Гармония одаренности прослеживается с самых ранних лет жизни будущего пианиста. Об этом свидетельствуют впервые опубликованные воспоминания его матери Нины Викторовны. Трогательные и забавные одновременно, они открывают самые истоки творческой биографии Оборина, самый ранний этап становления его как музыканта. Вообще, о редкостных музыкальных данных Оборина пишут едва ли не все мемуаристы. Так, например, Д. Шостакович изумился его поразительной музыкальной памяти, услышав, как Оборин стал наигрывать какие-то его пьесы, написанные много лет назад, — пьесы, которые и сам композитор «помнил довольно смутно». Сохранились легенды о том, как легко и просто осваивал Оборин музыку любой степени трудности, как блестяще читал с листа. Варшавский конкурс 1927 года... Мимо этого события не проходит ни один из тех, кто был непосредственным свидетелем блистательной победы Оборина. Факт, ставший историей, оживает, воскрешенный памятью очевидцев во всей своей эмоциональной свежести. Подробности событий тех дней множатся с каждым новым воспоминанием и побуждают по-новому оценить значение блестящего творческого подвига первого советского лауреата.

О мастерстве Оборнна-пианиста исчерпывающе сказать невозможно. Воспользуемся приемом «коллажа» и

приведем несколько характеристик оборинского пианизма, не требующих комментариев.

Я. Флиер. «Характеризуя Оборина-исполнителя, было бы неверно говорить о нем только как о замечательном шопенисте. Наоборот, я думаю, что он был одним из самых всеобъемлющих музыкантов-исполнителей; ему подвластны были любые сферы пианистического репертуара. С каким благородством играл он, например, произведения Бетховена! Надолго запомнилась мне его изумительная трактовка Сонаты ор. 81 -а. А какой глубиной отмечена была поистине выдающаяся интерпретация ре-мажорной сонаты Шуберта! Значительное место в программах Оборина занимала музыка русских и советских композиторов. С удивительной искренностью и обаянием играл он Второй и Третий концерты Рахманинова, «Времена года» Чайковского. Особо следует подчеркнуть его заслуги перед советской музыкой, которую он пропагандировал с неугасимым энтузиазмом...» (с. 115—116).