Выпуск № 3 (472) | 1978 - страница 13

на Магомаева, ни на Лещенко и, вероятно, вызывает разное к себе отношение. Голос его срывается от острого душевного волнения и переходит октавой выше в яростное forte. Но отчего-то мы не испытываем при этом обычного «эстрадного раздражения», отчегото мы сразу чувствуем, что иначе спеть эту песню трудно, невозможно. Речь — об Александре Градском, человеке и музыканте поистине одержимом. Окончил Институт имени Гнесиных как певец, начал заниматься композицией: написал (и спел) музыку к фильму «Романс о влюбленных», оперу о событиях в Чили, обрабатывает народные мелодии. И вот теперь — исполняет песни Пахмутовой. Непривычно? Да. Может быть, это первый у нас «рок-певец», который понял наш песенный материал, который из него исходит, его раскрывает, а не прикладывает к нему эстетику многочисленных западных рок- и фольк-групп.

И еще один исполнитель, бесспорно заслуживающий разговора специального, — Алла Пугачева. Критика с ней обошлась, можно сказать, традиционно: сперва не замечала, потом вознесла. Может быть, потому, что в какой-то мере таков был путь самой артистки: помнится, лет 8 назад она на проходных ролях участвовала в каких-то телепередачах, ничем в сущности не выделяясь из числа многих же подобных. И вдруг стремительный взлет — подлинная (не просто по количеству очков) победа на «Золотом Орфее», триумфальный успех дома и за рубежом. Кажется, Пугачева выросла сразу, выросла не только в певицу, но в яркую драматическую актрису, для которой можно писать роли киногероинь. Не всяких, конечно: нам открылось дарование озорное, броское, едва ли не буффонное, «буратинное». Образы Арлекино, подневольных королей и незадачливого волшебника, вместо грозы и утюга сделавшего розовую козу и слона с крыльями, эти образы сразу запомнились резкой, почти шаржированной индивидуальностью, полной «разомкнутостью» тембра, обаянием травести. Четырехлетний Ребенок, герой телефильма «Про Красную Шапочку», выступая в «Кинопанораме», смешно кричал фразу из песенки А. Зацепина: «Что с нами сделал ты?!». Это — уже традиция Аллы Пугачевой.

Критика успокоилась: амплуа было найдено. А Пугачевой в нем тесно, как в платье младшей сестры. Она хочет и несомненно может стать большой лирической актрисой. Красивый, богатый обертонами голос; обжигающий дар переживания; сценическая смелость — многое ей дано! На сольном вечере в концертном зале кинотеатра «Октябрь», рассказывая, что в письмах ее порой спрашивают:

«Почему Вы такая вульгарная, растрепанная?», она пояснила: «Я не вульгарная, я свободная!». Да, в ней чувствуется эта артистическая свобода, это редчайшее счастье раскованного общения с любой аудиторией, без которого не бывает таланта. Чего же не хватает? Может быть — вкуса. Пугачева жаждет драмы. В чем же она пытается ее найти?

Помните упоминание о детских моделях машин образца 1898 года? На новогоднем «Огоньке» Андрей Миронов с неподражаемым пластическим блеском воспроизвел некогда знаменитые куплеты Матвея Блантера о Джоне Грэе. Все это — развлечение, улыбка над прошлым. Но вот «Песня-77» всерьез предлагает нам романс М. Минкова на интимные «женские» стихи В. Тушновой «Не отрекаются, любя...». Ритурнели, неоклассические отыгрыши звучали в этой передаче и прежде — у Фрадкина, Таривердиева. А тут поначалу пошел просто фильдовский ноктюрн, который Пугачева, облаченная в ало-черное одеяние, попыталась прочесть с трагической силой Эдит Пиаф. Ничего из этого, конечно, не вышло, да и не могло выйти. Прежде всего потому, что сдвинутым, смещенным оказалось большинство смысловых акцентов поэтического образа. Например, во второй же фразе «Ведь жизнь кончается не завтра» по всему контексту очевидно особое значение последних слов: не завтра кончается жизнь, еще есть, будет еще время вернуться! Между тем Пугачева «курсивит» слово «жизнь». Точно так же в обороте «Когда поймешь ты, как давно не согревали мы друг друга» выделить бы не провозглашение со страстью «Не согревали!..», а тихое и горькое «как дазно...». Сжатые кулаки и красиво поднятая рука, отделившая рукавом-занавесом лицо певицы от зала; смелое glissando ладонями вдоль всего тела, — снизу вверх — только усугубили... скажем так: картинность трактовки. Прав А. Новиков: если с оперными актерами работают и дирижер, и режиссер, и концертмейстер, то эстрадные предоставлены самим себе, и это отнюдь не их вина.

Однако ошибкой было бы видеть в опыте Минкова — Пугачевой только неудачу. Неудача лежит на поверхности, но сквозь нее просматриваются новые художнические возможности и композитора, и актрисы, их тяга к иному, большему, чем они достигали до сих пор. Все дело в том, что для драмы нужен другой творческий материал — серьезный, сильный, глубокий. И, как знать, не окажется ли «Не отрекаются, любя...» подступом к такому материалу? Дай бог... Пугачеза стала «звездой» эстрады. Она могла бы стать Звездой эстрады...

Нам осталось сказать о двух полюсах заключительного концерта телеконкурса «Песня-77». Один из них образуют признанные ветераны нашей лирической песенности — «Где же вы, друзья-однополчане?» В. СоловьеваСедого — А. Фатьянова (В. Вуячич) и «Что так сердце растревожено?» Т. Хренникова — М. Матусовского (М. Магомаев). Вот неувядаемые образцы щедрой интонационной выразительности, недаром сконцентрированной в приведенных вопросительных фразах, мелодически привольных, просторных, подлинно кантиленных!

Невольно подумалось, что нынешним молодым эстрадным певцам надо основательно учиться и трудному искусству песенной кантилены, которым так сложно овладеть и которое так легко утратить.

На другом полюсе сосредоточены номера, которые по справедливости следовало бы объединить понятием «дискотека» в современном, так сказать, молодежном значении этого понятия. Тут нужно вновь напомнить одно обстоятельство. Во все времена песня, жадно вбирая малейшие колебания музыкального быта, отечественной и зарубежной «эстрадной биосферы», сама активно репродуцирует и излучает их, сама эту «биосферу» определяет и утверждает. Несть числа разного рода куплетам, фокстротам, танго, так называемым песенкам городской окраины и т, д. и т. п., которые заполоняли нашу жизнь. Это тот «музыкальный планктон», тот неизбежный первичный пласт, из которого может вырасти, а может и не вырасти Песня. Сейчас роль подобного пласта приняли на себя, условно говоря, «битовые» боевики (имею в виду, конечно, не целостный жанр, а отдельные стилевые элементы, прежде всего — в ритмике, оркестровке). Полагают, будто подобного рода музыке вообще не место в столь репрезентативной передаче, как «Песня-77». Думаю, это слишком пуританское суждение: все популярное так или иначе должно быть в ней представлено. Другой вопрос — в каких дозах? Ведь боевики как раз и создаются методом кодирования привычных жанрово-стилевых формул, ограничиваясь простейшими ходами и порой даже не претендуя на индивидуальность. Среди их авторов есть человек, который умеет сделать песню как бы «из ничего», — одареннейший Д. Тухманов. Вспомним, как сработан припев «Звездной песни неба» на текст В. Фирсова: просто разложены ленточки из тонических трезвучий, квартсекстаккорда VI ступени и. наконец, Dg -аккорда (на странных словах «И на душе не случайно светло и не случайно весело!»). Звучит? Да, звучит, и здорово звучит! Создает настроение? Безусловно.

Е. Головин радостно возглашает нехитрое credo танцевальных площадок, и в общем против этого нечего возразить. И зачем возражать? Танцплощадка — дело серьезное. Но примерно в том же круге эмоций выдержаны песни В. Мигули — Л. Дербенева «Я люблю этот мир» («Самоцветы»), «И снова солнцу удивлюсь» П. Бюль-Бюля оглы — И. Резника (Р. Бабаян), «Последний лист» Р. Паулса — Я. Петерса (М. Вилцане и О. Гринберг). Здесь много крика — иногда веселого, иногда назойливого, а опус Паулса жанрово настолько «дешифрован», что припев его, постепенно вытесняющий все остальное, представляет собой попросту передвигающиеся по полутонам вверх две элементарнейшие танцевальные фразы, скроенные по формуле TSDT. Более индивидуальны «Мне доверена песня» Г. Мовсесяна — Л. Ошанина (И. Кобзон) и «Чайки над водой» Е. Мартынова — А. Дементьева (С. Ротару), но и в них легко прослеживаются «прототипы». Если Мовсесян открыто тяготеет к Тухманову, то «Чайки» явственно восходят к бабаджаняновской «Музыке». Само по себе это не может служить упреком: известно, что абсолютная уникальность, «ни на что непохожесть» так же противопоказаны песне, как абсолютная избитость, банальность. Просто процент «первичного пласта» в программе «Песни-77», наверное, мог бы быть меньше.

...Но так или иначе, она заканчивается. Какой же нам представили «Песню-77» а целом ее создатели — а помимо уже названных надо назвать Эстрадно-симфонический оркестр Центрального телевидения и Всесоюзного радио под руководством Ю. Силантьева, народный ансамбль «Россия» под руководством В. Гридина, постановщика Л. Маслюк, режиссера Е. Аронова, звукорежиссера Б. Петровского, художника по свету Г. Богачева, целую группу операторов, наконец, ведущих С. Жильцову и А. Маслякова? Вспоминая прежние фестивали этого рода с их гигантскими программами, завершавшимися далеко за полночь, с многочисленными жюри, стоявшими в проходах артистами военных ансамблей, обилием внутренних конкурсов-«спутников» и в конце с обязательной премьерой песни якобы уже нового, сегодня наступившего года, нетрудно сделать вывод: «Песня-77» куда скромней, камерней. Недаром включенная перед вторым отделением прошлогодняя пленка с записью тухмановского «Дня Победы» словно взорвалась «праздничной бомбой».

В более камерных вечерах — своя прелесть. Дикторы-ведущие мало ходят по залу, они даже не стоят на эстраде, как обычные конферансье, а спокойно сидят за столиком, читают письма слушателей (кстати, тоже меньше, чем

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание