Выпуск № 3 (472) | 1978 - страница 10

голубой квадрат (верней, разноцветный — черно-белые динозаврики XX века все прочней переселяются в кухни). Так, в суматохе и ожидании, мы доживаем до вечера. А вечером выбираем самое удобное кресло, отключаем телефон и заготавливаем изрядное количество черного кофе: сидеть у телевизора придется долго. Сегодня заслужили! Благодушие наше возрастает. Знаем же, конечно, что предложат нам тщательно отшлифованную телезапись, сделанную еще две-три недели назад, да еще, вероятно, наложенную на фонограмму, — ничего, сойдет: улыбки дикторов так искренни, атмосфера праздника так всамделишна, что в конце концов начинаешь вроде бы верить, что все это происходит в Останкине сию минуту, прямо сейчас... Не для литературного «красного словца» описывается здесь все это (для «словца» можно было бы придумать и поинтересней), а для того, чтобы напомнить: великая это вещь — настроение! И, правду сказать, создается и нагнетается оно не одним днем. Неделю назад нам вновь показали такую человечную и не такую уж смешную «Иронию судьбы...». Последние прошлогодние выпуски «Кинопанорамы» и «Театральных встреч» были буквально пронизаны эстрадной лирической песней. Вчера, 31 декабря, мы впервые увидели симпатичный мюзик-фильм «Про Красную Шапочку», героиня которого обаятельная «гёрл» предпионерского возраста Яночка Поплавская лихо «изобразила» обаятельную песенку А. Рыбникова. И были еще два взрослых мюзик-фильма — «Король-Олень» и «Собака на сене», и «Кабачок 13 стульев», и «Соломенная шляпка», и специальные ревю, обозрения, вечерние развлекательные передачи по радио. Наконец — «Огонек»: Эдита Пьеха, София Ротару, Лев Лещенко, Алла Пугачева, Муслим Магомаев, Татьяна Доронина с гитарой, юноши в балетных трико и котелках, безбрежные цыганские рукава. Песенно-эстрадный ком катится, нарастает лавиной, только катится не вниз, а наверх — к пику, к кульминации, к вершине. К «Песне-77». Кажется, лишь после нее наступает настоящий Новый год, его будни, его подлинная жизнь. Да, великая это вещь — настроение!

Есть у обрисованной динамичной, почти стрессовой эстрадной волны одна особенность: мы как бы подсознательно жаждем услышать в ней знакомое, привычное — так как-то уютней. При всей радости, которую несет талантливая новинка, она еще «физически» не успевает стать необходимой; возможно, она станет такой потом — скажем, на «Песне-78». Явление идентификации (порой подлинной, порой ложной), о котором мне уже приходилось

писать применительно к сфере зосприятия и популяризации песни ', в том и состоит, что определенная творческая продукция, неустанно рекламируемая, тиражирует и соответствующие слушательские потребности, потребности в себе самой. Потому что она сначала выражает, а затем и формирует, сначала вместе с нами, а затем и «за нас» наши собственные жизненные представления, наши чувства, побуждения, наш лирический идеал. И горе нам, если новинка не талантлива! Быть может, тогда она особенно агрессивна... Вообще же такая агрессивность — от предельно сжатого темпа существования. Песня спрессовывает время, быстрее всех других музыкальных жанров давая его художественный сгусток «в первом приближении». Но и время спрессовывает песню, побуждая ее молниеносно штамповать все, что вливается в нее по «биотокам быта» вместе со свежей интонационной кровью — от самых сильных и ярких средств до самых уличных, площадных, бульварных. Песенный конвейер безжалостен и быстр: сегодня — образец, завтра — трафарет. Остановить, затормозить процесс нельзя: песня задохнется в медленном режиме, она не будет успевать за нами. Отсюда — постоянное ощущение провала, спада, кризиса. Ощущение обманчивое: просто поделок больше, чем открытий. Так всегда бывает в искусстве, но в песне — в сотни, в тысячи раз больше. И когда слушаешь эти сотни, становится страшно. А потом оказывается, что это была песенная эпоха «Подмосковных вечеров» или «За того парня», или «Нежности»... И удивляться надо не тому, как много шлака, а тому, с какой устойчивой последовательностью в этом бесперебойном, безостановочном режиме рождаются шедевры (иногда чаще, иногда реже), которые ничего не боятся — ни «обыкновенных слов», ни «обыкновенных оборотов», ни жестокого романса, ни «Цыганочки», ни вальсочка, ни танго. Талант всегда бесстрашен, и он всему найдет вкус и меру, а чураться бытового не пристало прекраснейшей плебейке — Песне! Не забуду первого впечатления от лирической «Песни о птице» («Ты куда летишь?..») О. Фельцмана в спектакле А. Алексина «Молодая гвардия». Мы ведь так хорошо выучили, так твердо знаем, что переборы «Цыганочки» — это стандартно, плоско, неиндивидуально, и столько раз, как говорится, практика подтверждала нашу правоту! Но вот там, в смертной гестаповской камере, забрезжила ребятам-подпольщикам нежная утренняя пес

1 См.: «Я гляжу ей вслед...». «Советская музыка», 1972 , № 4 .

ня о быстрой птице, о синем небе и теплом крохе-зернышке, которое —

Потому не сплю — чую солнышко, Значит вскорости быть весне...

И полустилизованная, казалось бы («зернышко», «чую», «вскорости»), а на самом деле очень глубокая и точная в данном случае поэтическая речь (Р. Рождественский), и чуть мелодически сглаженные замедленные ходы-переборы из тертой-перетертой «Цыганочки» зазвучали последним приветом родной земли будущим Героям Советского Союза. Воистину бесстрашен песенный талант! Пойти на такой риск и победить — не каждому под силу... Но по-своему бесстрашна и пошлость. Еще

недавно она была стихийной неумехой — про

рывалась в песню как попало, попадала под критический обстрел, давала себя разоблачить. Сегодня в пошлости чувствуется известная респектабельность. Она многое умеет — например, владеет современной танцевальной ритмикой, модной битовой оркестровкой. Знает, как пустить по эстрадной канве фольклорный орнамент. Вообще, как «подельщик» она сильно выросла. И в случае чего надежно прикрывается щитом из слушательских писем. Та же «Цыганочка» в ее облике — наглая, отъевшаяся, избалованная «скандежкой» публики в медленном начале припева. Да разве в «Цыганочке» только дело... А мы, слушатели? Наш разум? Наша способность критического суждения? Наши вкусы? Наше чувство художественной истины? А мы в большинстве своем, с удовольствием передоверив песне собственные жизненные чаяния («идентификация»!), обстоятельно вживаемся в ее мир и до поры до времени — пока не надоест — готовы терпеливо слушать одно и то же или такое же, в том же самом или похожем исполнении: так нам уютнее. В этом — действие специфического механизма тиражирования, многократно усиливаемого эстетикой песенных телеконкурсов. Ныне эта эстетика прочно реализуется в крепко спаянной, отработанной драматургии, — скажем, вроде той, что некогда «режиссировала» ход римского карнавала. (Понятно, речь идет не о сходстве содержания, а о четкой сюжетной и эмоциональной последовательности всего действа-зрелища.) Мы знаем, что нам предложат сперва несколько жанрово определенных гражданских песен (нечто вроде передовой, вообще первой полосы в газете). Тут мы обязательно услышим И. Кобзона. Где-то дальше, скорей всего к концу первого отделения, сцену займет детский хор, и скорей всего — с песней В. Шаинского. В начале второго отделения

блеснет строгим строем военный ансамбль, ну, а затем уж пойдет чистая лирика и откровенная танцевальность. Популярные артисты выйдут еще раз — в других концертных костюмах. И под занавес все вместе споют Дунаевского...

Разумеется, сейчас, когда драматургия телеконкурса «Песня-...» вполне сложилась, ее легко описывать и заранее отгадывать (небольшие отклонения — не в счет). Но можно представить себе, какого гигантского труда потребовала она от многих и многих людей — от режиссеров-постановщиков, от операторов, художников по свету, редакторов, дикторов, не говоря уже об исполнителях. Сколько было мучительных размышлений, споров, неожиданных провалов, когда на запись не могла приехать, допустим, Л. Зыкина, и так хорошо задуманная кульминация срывалась, и казалось, заменить ее нечем и некем. Легко вообразить себе все это и еще многое другое, чего не поймешь со стороны и цену чему знают только те энтузиасты, которые из года в год делали с виду столь нарядно-простую, а на самом деле, конечно, сложнейшую «Песню-...». Ведь эту конструкцию, эту драматургию, которая мнится нам сегодня естественной до банальности, — ее надо было найти. Это ощущение выбора, иллюзия, что и ты, никогда не писавший в телецентр, тоже участник и творец

конкурса, — их надо было создать. Это убеж

дение, что мы смотрим не просто концерт, что тут действительно собрано лучшее, что различные песенные жанры «делегировали» на новогодний телевизионный праздник своих самых достойных представителей, — его надо было внушить. Я не могу здесь назвать всех, кто вложил талант, душу и время в столь сложное и новое дело, но одно имя назвать хочется — имя первого редактора и по существу одного из творцов самой идеи передачи Майи Соймановой...

Умело направленное к вечеру 1 января настроение сотен, тысяч, миллионов слушателейзрителей, помноженное на детально разработанную эстетику-драматургию самого конкурса, обусловливает специфический комплекс восприятия, который можно было бы назвать ситуационностью. Что означает этот термин, скорей, из области социальной психологии, чем из области практики художественной критики? Ответ, собственно, прост: кто, когда, где, в какой ситуации воспринимает — от этих обстоятельств самым непосредственным образом зависит и то, как воспринимаются песня и исполнитель. Понятно, что в описанных условиях чисто эмоциональная оценка — приятие или неприятие — гораздо чаще, чем в сфере других жанров, расходится

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание