Черпая вдохновение в подвиге народа

Когда думаешь о значении Великой Отечественной войны для развития советской музыки, то в первую очередь вспоминаешь выдающиеся произведения, созданные в годы военной страды. Песни А. В. Александрова и B. Соловьева-Седого, М. Блантера и В. Захарова, десятков других композиторов... Седьмая и Восьмая симфонии Д. Шостаковича, Пятая С. Прокофьева, Вторая («Симфония с колоколом») А. Хачатуряна, Вторая («Родина») Г. Попова, Первая А. Баланчивадзе... Опера «Война и мир» С. Прокофьева... Балеты «Золушка» С. Прокофьева и «Гаянэ» А. Хачатуряна... Оратории и кантаты Н. Мясковского, Ю. Шапорина, А. Штогаренко... Седьмая и Восьмая фортепианные сонаты C. Прокофьева, фортепианные трио Д. Шостаковича и Г. Свиридова, квартеты С. Прокофьева, Д. Шостаковича, Н. Мясковского... Вряд ли можно найти в истории советской музыки еще одно четырехлетие, столь же трудное, неблагоприятное по условиям творчества, полное внешних препятствий, опасностей и утрат и вместе с тем столь же богатое громадными художественными достижениями.

Великая Отечественная война имела и имеет для советской музыки огромное значение и как неисчерпаемый источник тем, сюжетов, коллизий, образов, питавших собою композиторское творчество уже не только военных лет, но и всех послевоенных, вплоть до нынешнего юбилейного года. Свидетельствами служат многие и многие песни — от «Дорог» А. Новикова (декабрь, 1945) и «Где же вы теперь, друзья-однополчане» В. Соловьева-Седого (1947) до «Журавлей» Я. Френкеля и «За того парня» М. Фрадкина... В этом ряду — Шестая симфония С. Прокофьева, его же «Повесть о настоящем человеке», немало опер других авторов, включая «Семью Тараса» Д. Кабалевского, «Молодую гвардию» Ю. Мейтуса, «Неизвестного солдата» К. Молчанова, «Барабанщицу» А. Николаева, «Июльское воскресенье» В. Рубина и бесчисленное множество произведений остальных жанров.

Но сегодня, когда из дали лет можно охватить единым взглядом военные годы вместе с предвоенной и послевоенной эпохами, уместен, наверное, и еще один подход — самый широкий, самый обобщенный, выясняющий место Великой Отечественной войны в истории советской музыки. Чтобы было понятно, в чем он состоит, позволю себе аналогию — по неизбежности условную, как и любые сопоставления и уподобления, не претендующую на большее, чем иллюстрация моей мысли.

...Для людей моего поколения, родившихся между 1917 годом и концом 20-х–началом 30-х годов, Великая Отечественная война, безусловно, была самым значительным, центральным событием в жизни. В годы войны полностью сложились наши характеры и сформировались убеждения, созрели принципы и закалилась воля. Да и для других периодов истории этого же поколения воздействие военного четырехлетия оказалось решающим. Зарницы приближавшейся военной грозы освещали наше отрочество и юность в 30-х годах, ее отблеск лег на все послевоенные годы.

Советская музыка родилась после революции, она начала свое развитие в 20-х годах, ее цветущая молодость пришлась на 30-е годы. Во время войны она достигла зрелости, окончательно выработала свой характер, свои отличительные черты. Но некоторые из них обрисовались или хотя бы наметились уже в 30-х годах, когда нельзя было не почувствовать, что «в воздухе пахнет грозой». А после войны они получили дальнейшее развитие и во многом определили путь советского музыкального творчества на протяжении последнего тридцатилетия.

Что же это за черты? Прежде всего я имею в виду открытую, обнаженную гражданственную направленность и исключительную общественную активность советской музыки, сосредоточение всех усилий ее творцов на главной теме — патриотической, на выражении главной мысли — о борьбе с фашистскими захватчиками. Такого идейного и тематического единства при многогранности содержания, такого слияния личного с общенародным, такой концентрированности творческих устремлений при разнообразии результатов история музыкального искусства еще не знала.

Громадный публицистический заряд, высочайший потенциал гражданственности, накопленный советской музыкой во время войны, продолжал и продолжает сказываться в творчестве композиторов разных поколений и в послевоенное время. И, наверное, не могли бы появиться в эти годы столь яркие примеры му-

зыкального воплощения идей всенародной борьбы за свободу и справедливость, как Одиннадцатая симфония Д. Шостаковича и «Патетическая оратория» Г. Свиридова, или столь страстные и действенные призывы к торжеству мира во всем мире, как песни А. Новикова, В. Мурадели, А. Островского, если бы им не предшествовали симфонии и песни Отечественной войны.

Огромное значение для судеб советской музыки имел также впервые свершившийся в военные годы поворот ее к современной, более того — сегодняшней действительности. Как известно, в 20-х и 30-х годах отражение текущих событий было для нашего композиторского творчества (кроме песен) сравнительно редким исключением. Современными считались тогда темы революции и гражданской войны, то есть хотя и недавнего, но все же прошлого — вчерашнего дня, а не нынешнего. Теперь же, во время войны, самые разные жанры советской музыки, не исключая симфонии (Седьмая Д. Шостаковича!), обратились непосредственно к явлениям окружающей жизни, вплоть до конкретных, документальных фактов. В этом проявилась общая для всего советского искусства тех лет ориентация на жизненную реальность, подлинность.

На войне каждый день происходили события, которые могли бы показаться невозможными, выдуманными, если бы не свершались на глазах у всех. И небывалые подвиги, и невероятные страдания далеко превосходили все, что могла вообразить фантазия. Поэтому действительные факты, оттеснив вымысел, завладели вниманием художников. В прозе и кинематографии выдвинулся на заметное место документальный очерк, в изобразительном искусстве — этюд с натуры или портрет участника войны. В области поэзии не только многие стихотворения, но и целые поэмы основывались на «дневниковом» материале (например, «Пулковский меридиан» В. Инбер, «Февральский дневник» и «Ленинградская поэма» О. Берггольц) .

В музыке особенно много таких примеров было среди песен. Здесь конкретные сюжеты, нередко с упоминанием реальных людей и событий, заняли очень важное место. Но встречались они порою и в произведениях более крупной формы. Вспомним хотя бы кантату С. Прокофьева «Баллада о мальчике, оставшемся неизвестным» (слова П. Антокольского), оркестрово-хоровую сюиту Д. Кабалевского «Народные мстители» (слова Е. Долматовского) .

Та же тенденция своеобразно проявилась в симфоническом творчестве. Симфония во многих случаях стала трактоваться как аналог театрального произведения — инструментальная драма, в которой каждая тема выступает в роли какого-либо действующего лица, воплощая ту или иную конкретную идею или реальное жизненное явление. Смысл любого музыкального образа в такой драме достаточно определенен, нередко даже однозначен благодаря его жанрово-интонационной конкретности; драматический конфликт обнажен, показан четко и наглядно; эмоциональные характеристики резко разграничены, поляризованы. С одной стороны, фашистская военная машина, несущая насилие и смерть, с другой — жизнь советских людей, их борьба и подвиги, их душевные переживания. Взаимоотношения и взаимодействие музыкальных образов подчиняются одному и тому же сюжету: мирная предвоенная действительность — внезапное вторжение врага — борьба — грядущая победа (Двадцать вторая симфония Н. Мясковского, Вторая Т. Хренникова, а также оратория «Сказание о битве за Русскую землю» Ю. Шапорина; частично этот сюжет намечен уже в Седьмой Д. Шостаковича).

Подобная конкретность сюжетов и образов, сближающая непрограммные жанры с программными, облегчала восприятие симфонических полотен, делала их содержание наглядным, ясно обозримым для самого широкого круга слушателей. Правда, в ней таилась и угроза иллюстративности, подмены обобщающих идейно-образных концепций простым «переложением» сюжетной схемы на музыку. Эта опасность, превратившаяся в реальность в советском музыкальном творчестве конца 40-х–начала 50-х годов, в годы войны уже давала себя знать в отдельных неудачных произведениях. Но в целом ее удалось тогда избежать благодаря тому, что стремление к конкретности музыкальных образов соединилось с другой, встречной тенденцией — к большим идейным обобщениям, к созданию крупных широкоохватных концепций.

Уже в некоторых песнях военных лет музыкально-поэтические образы, возникшие на основе единичных жизненных фактов, укрупнены, очищены от несущественных деталей, подняты до значения художественных символов («Священная война» А. В. Александрова, «Ой, туманы мои» В. Захарова, «Заветный камень» Б. Мокроусова). Еще в больших масштабах эта тенденция действовала в области монументальных жанров, где чем дальше, тем явственнее центр тяжести перемещался с изображения событий войны на раскрытие их глубокого философского смысла (в этом плане особенно показательно сопоставление Седьмой и Восьмой симфоний Шостаковича).

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

А. Сохор

Черпая вдохновение в подвиге народа

Содержание