Выпуск № 5 (438) | 1975 - страница 63

После премьеры Седьмой симфонии в Мехико (10 сентября 1942 года, дирижер К. Чавес) мексиканские газеты писали: «Никогда ни одно произведение искусства ни в какой стране и никакой эпохи не производило такого впечатления, как эта Симфония. Объясняется это тем, что никогда ни одно произведение искусства не создавалось с такими возвышенными целями и при таких исключительных обстоятельствах» («Musica», 12.IX-42). Журнал «Musica— Radio» (сентябрь, 1942) называет симфонию «грандиозным изображением России в войне. Сила Симфонии в ее огромной эмоциональной насыщенности, непосредственно отражающей всемирные потрясения эпохи... Музыка эта — прямое обращение к человечеству — будет жить и после того, как эти эмоции потеряют свою остроту...»

Седьмая симфония явилась первым музыкальным посланцем Советского Союза во многих городах освобожденной от фашистского гнета Европы. Можно с полным основанием утверждать, что не было европейской страны, не было города, обладающего симфоническим оркестром, которые бы не стремились украсить этим сочинением свой первый послевоенный музыкальный сезон. В сезоне 1945/46 года симфония с огромным успехом прозвучала в Париже, Праге, Белграде, Риме, Осло, Вене, Софии, Будапеште, Копенгагене, Бухаресте, Кракове, Загребе. Осенью 1946 года состоялось знаменательное исполнение «Ленинградской» симфонии в Берлине — городе, в котором готовились и вызревали зловещие планы порабощения мира. Интересен отзыв крупнейшего немецкого дирижера В. Фуртвенглера: «В воскресенье я слушал Седьмую симфонию Шостаковича. Это весьма широко задуманное произведение, имеющее историческое значение, ибо оно является попыткой возрождения стиля большой симфонии, полностью утраченного в наше время. Шостакович столь оригинален в целом, что может себе позволить роскошь быть неоригинальным в деталях. Как молодой художник, он прежде всего обращает внимание на выразительность. 14 в этом он также вполне оригинален...» («Tagliche Rundschau», 25.XII-46.)

Каждое исполнение симфонии для аудитории европейских стран, для народов, расправляющих плечи после кровавого кошмара гитлеровской оккупации, становилось событием большого художественного и общественно-политического значения.

По откликам многих чешских газет, сыгранная в декабре 1945 года в Праге Седьмая симфония (дирижер Р. Кубелик) произвела небывалое, потрясающее впечатление. На протяжении трех недель симфония прозвучала здесь шесть раз.

Известный чешский критик Л. Фиркушный в статье о Седьмой симфонии указывает на единство замысла, содержания и формы. «Седьмая симфония Шостаковича, — пишет он («Svobodne Noviny», декабрь, 1945),— действительно мастерское проявление великого творческого духа; форму симфонии композитор наполняет новыми темами, проникнутыми отзвуками событий нашего времени, разрабатывая их в своей индивидуальной манере в технике».

С большим интересом читаются отклики французской критики на «Ленинградскую» симфонию, впервые исполненную в Париже в мае 1945 года под управлением Ш. Мюнша.

После парижской премьеры, прошедшей в обстановке исключительного интереса со стороны широкой общественности, французские критики разбились также на два лагеря. В одном оказались выразители реакционных тенденций и, по существу, уже давно эпигонских течений музыкального модернизма, нападавшие на Седьмую симфонию с позиций «чистого искусства», стоящего над жизнью и борьбой человечества»: в другом лагере мы видим представителей прогрессив

ных сил французского искусства и литературы. Критики, представляющие музыкальные вкусы антисоциального слоя французской

художественной интеллигенции, ополчились на Шостаковича за то, что симфония по своему содержанию и выразительным средствам оказалась «слишком доступной широкому слушателю, недостаточно радикальной по форме и языку, непомерно насыщенной социальными идеями и образами».

По словам французского критика русского происхождения Р. Гофмана, эти эстетствующие снобы ожидали от Шостаковича «скандальных сенсаций». Но никаких потрясений основ музыкального искусства не произошло.

«Произошел лишь конфликт между эстетическим эгоцентризмом и свободным излиянием чувств...— отмечал Гофман.— Искусство Шостаковича чуждо всякой нарочитости и фальши... Если он создает нечто новое, то вовсе не потому, что поставил это своей целью, но потому, что это новое естественно зарождается в нем, ибо он живет в новую эпох у, и, наконец, что важней всего, бла

117

годаря вмешательству неподдающегося анализу фактора — гениальности». Виднейший французский музыкальный критик и композитор А. Ролан-Мануэль в газете «Les lettres Framjaises» (12.V-45) писал о Седьмой симфонии: «Здесь мы видим, как и у Бетховена, победу настойчивости, торжество воли. Эта музыка, сбросившая все, что не является строго необходимым, запрещающая себе быть красивой, развивается в атмосфере напряжения, приковывающей внимание слушателя. Да, эту симфонию слушаешь от начала до конца без усталости, хотя иногда и не без протеста. Но как раз это чувство протеста и подогревает ваш интерес». Лучшие представители французской критики в своих оценках «Ленинградской» симфонии и в тех выводах, которые они делали, пытаясь осознать и объяснить великую силу воздействия музыки Шостаковича, приходили к верному заключению о плодотворных и жизненно важных связях его творчества с советской действительностью. Так критик Л. Бейд писал:

«Нам кажется, что то глубокое и острое восприятие реальной действительности, которому' великая страна Шостаковича обязана своей непобедимой мощыо, пропитывает ум и сердце композитора. Его искусство свободно от всяких мертвящих условностей, от всяких окольных путей. В то время, как многие современные музыканты в погоне за оригинальностью во что бы то ни стало, за поверхностной и показной новизной растрачивают свои духовные силы в бесплодных исканиях, в период, когда музыка не столько за отсутствием мастерства, сколько за отсутствием содержания так часто сбивается с правильного пути, отрадно видеть, как столь одаренный художник всецело отдается выражению самых благородных чувств, которые когда бы то ни было волновали человечество...» («Opera», 16.V-45.)

Музыкальный критик Р. Каби в газете «Les lettres Frangaises (20. XI 1-45 ) писал:

«Это произведение от начала до конца пронизано редким волевым импульсом, наполняющим его лучезарной силой, которая придает стройность его музыкальным идеям, управляет полетом вдохновения автора и направляет в русло объективной закономерности развитие замысла этого глубокого жизненного произведения...» И далее: «Композитор никогда не позволяет себе щеголять красивостью, углубляться в дебри схоластики, увлекаться оркестровыми эффектами. Именно поэтому его оркестр — всегда

118

послу'шное и совершенное орудие выражения его мыслей, без излишнего нажима, но и без излишней скромности. Таким образом, его техника в сфере гармонии и контрапункта совершенно чужда произвольности и надуманности: она является непосредственным и прямым выражением его идей. Великолепный урок музыкальной эстетики!..» В той же статье Р. Каби делал многозначительные обобщения, отмечающие прогрессивную роль советской музыки в общем процессе развития музыкального искусства: «Советская музыка, выдвинувшая подобное произведение, которое, без сомнения, не останется одиноким и, конечно, будет оказывать благотворнейшее влияние на ее развитие, приобретает важную роль в общем прогрессе музыкального искусства. Будучи чуждым пустому бесплодному академизму, это произведение Шостаковича, вливающееся в широкое русло новейшей музыкальной мысли, становится подлинным детищем советской музыкальной культуры...»

«Несмотря на свою трагическую диалектику,— продолжал Каби, — «Ленинградская» симфония излучает ликующий тон, присущий всем великим произведениям искусства. Не звучат ли в ней подчас аккорды еще неведомой музыки грядущего? Это произведение вполне заслуживает своего высокого названия и с честью несет перед историей ответственность, накладываемую на нее ее темой».

Если после первого исполнения Седьмой симфонии в Париже еще звучали голоса, осуждавшие Шостаковича за его «политическую эстетику» и «демократизм музыкального мышления», то после последующих исполнений симфонии, со всей очевидностью покорившей французскую аудиторию и самые широкие круги непредубежденных музыкантов, эти позиции оказались полностью опровергнутыми.

Обзор иностранной печати, откликнувшейся на исполнение Седьмой симфонии, можно было бы продолжать бесконечно многочисленными цитатами из бельгийских, югославских, австрийских, румынских, венгерских, шведских, голландских, датских газет и журналов. Несмотря на различие подхода и идейно-эстетических критериев, общий итог всех этих высказываний является бесспорно положительным. Симфония признается одним из великих созданий современного искусства. Шостакович получил признание как крупнейший композитор эпохи, обладающий не только огромным талантом и мастерством, но и необыкновенной остротой творческого взора, выразивший в симфонии духовный мир и чувства своего народа.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание