Выпуск № 12 (433) | 1974 - страница 59

вый взгляд, мне показалось, что особенно сильно Вами подчеркнуты все истерические моменты и впечатление общее будет жутковатое. Мне бы очень хотелось скорей получить недостающие акты, чтобы смотреть в ряд. «Не с терпением» жду.

Н. Я. Мясковский. 18 апреля 1928 года, Москва

Дорогой Сергей Сергеевич, не ищите в этом листке ничего — просто не могу удержаться, чтобы не выразить Вам своего экстатического восхищения. Сейчас доиграл до конца «Огненн[ого] анг[ела]» и опять почувствовал, что еще стоит жить на свете, пока сочиняется такая музыка! Как Вы умеете хватать быка за рога, притом как просто и в то же время совсем по-своему и ново! Я не собираюсь Вам писать, что и как, это сделаю потом, когда посижу еще и ближе войду, я просто хотел выразить свое «сейчасное» состояние, которое для меня все яснее выражается двумя словами: «хочется жить». Так было и до сих пор бывает от квинтета⁸, теперь от «О[гненного] анг[ела]» и..., да от всего, что Вы пишете.

Обнимаю Вас крепко.

Всею душой Ваш Н. Мясковский

С. С. Прокофьев. 1 мая 1928 года, Париж

Дорогой Николай Яковлевич.

Ваше письмо об «Огненном ангеле» пришло как раз утром в день моего рождения и оказалось самым приятным подарком, какой только я мог получить. И в самом деле, «Огненный ангел» писался с 1920 года, несколько раз откладывался, сюжет его начинал раздражать, потом снова брался, ввиду того, что в него было убухано много музыки, и так далее. Словом, кончил я его прошлым летом, едва не через силу, — и, по существу, никто никогда им как следует не интересовался. Даже Берлинский театр, взявшийся его ставить, воспользовался моим опозданием к сроку и отказался от постановки.

Ваша похвала была для меня таким же воскресеньем покойника, каким оказалось воскресенье другого покойника, квинтета, во время его московского исполнения⁹, когда последний вдруг зазвучал, после того, как меня окончательно убедили, что он ни к черту не годится.

В первой редакции я так-таки и кончил «Огненного ангела» смертью Ренаты, но сценически это оказалось очень нудно, да еще вдобавок, при наличии Фауста и Мефистофеля, напоминающим по сцене смерть Маргариты. А так как, несмотря на все мои ухищрения, мне не удалось избежать некоторых неподвижностей и в предыдущих актах, то я уничтожил заключительную сцену (кстати, ничего нового в музыке не дававшую) и решил закончить на бурных выкриках: если кое-где в середине оперы публика вздремнет, то хоть под последний занавес проснется.

Н. Я. Мясковский. 30 мая 1928 года, Москва

Дорогой Сергей Сергеевич, вчера получил остатки «Огн[енного]; ангела». К сожалению, вечером ко мне зашел переплетчик, и я поспешил ему все отдать (у меня открылась целая запись на «Анг[ела]»), так что еще не успел посмотреть даже мельком. Сейчас я принялся за него уже второй раз и основательно, и успел проштудировать 1-й и 3-й акты до вчерашнего дня. Хотя продолжение еще будет, но кое-чем хочу с Вами поделиться. В прежнем письме к Вам я впал в восторженную истерику главным образом из-за 5-го действия, поразившего меня своей силой в целом и невероятной яркостью отдельных моментов (последний вопль Ренаты, когда солнце!), но остальное я скорее предчувствовал, чем уже ощутил и осознал. Меня несколько сбивали Ваши очень необычно резкие и часто запутанные гармонии и порядочная

сложность изложения. Пройдя эту музыку вторично, я изумился, до чего все это уместно и убедительно. Знаете, что меня особенно поражает? — Невероятная, если так можно выразиться, человечность Вашей музыки и восстающих из нее образов. Фигуры Рупрехта и Ренаты — это не театр, еще менее опера, а совершенно живые люди, до того глубоки и подлинны все их интонации. Первый их разговор в комнате, рассказ Ренаты — до чего все это характерно и по существу, а в то же время как законченно по чисто музыкальной структуре и тонко по ткани, какая выразительная, гибкая и притом практичная вокальная линия. Не меньшее, если не большее, восхищение вызвал во мне весь 3-й акт, такой же сильный по своей внутренней убедительности. Необыкновенно ярко сделана интонационно картина одержимости Ренаты, ее истеричность (то убей Генриха, то не смей убивать), недоумение простого Рупрехта и пр. и весь конец акта! Чисто музыкально меня восхищают все темы: они или лапидарны, как тема Рупрехта (начало), как истерия Ренаты или пластичны, богаты и беспредельно выразительны, как тема (любви — что ли?):

Прим. 1

Потом Матиеля* (или Генриха?), которую Вы так великолепно используете в центре цвишеншпиля 3-го действия. Это я указал наиболее действенное, а сколько там еще тематических и гармонических штрихов! Я боюсь только одного: исполнение потребует первоклассных артистов не только в вокальном смысле, а еще и в драматическом, кроме того изложение материала у Вас очень сжатое и плотное, поэтому неизбежно и безэффектное (в банальном смысле), а приняв во внимание богатство и чисто музыкальную сложность материала, можно ожидать, что опера будет «доходить» очень долго, первое время держась, б[ыть] м[ожет], на таком боевом акте, как 5-й. Но я все-таки думаю, что не ошибусь, если буду считать «Огн[енного] а[нгела]» сочинением, где Вы встали во весь рост как музыкант и как художник, ибо для того, чтобы дать такие образы, как образы Рупрехта и Ренаты во всей их глубине и невероятно человечной сложности, надо созреть до полной гениальности. Ведь Ваша Рената живет даже на бумаге, ее музыка вызывает ярчайший зрительный образ. Да так и все остальное — и Хозяйка, и Глок и т. д.

С. С. Прокофьев. 9 июля 1928 года, Париж

Дорогой Николай Яковлевич.

Прежде всего позвольте Вас поблагодарить за столь лестные отзывы об «Огненном ангеле». Я страшно рад, что он Вам понравился. Асафьев, которому я послал клавир, тоже хвалит его. Месяц тому назад Кусевицкий исполнил с некоторыми пропусками II акт в Париже¹⁰, имевший большой успех, хотя восприятие здешних слушателей, конечно, было довольно поверхностное — и Ваше мнение мне много ценнее. Дягилевская группа отнеслась к этой вещи враждебно, и к их точке зрения почему-то примкнул Сувчинский. По-видимому, они все еще обеспокоены тем, что надо считать современным, последним и самым последним, между тем, «Ангел» задуман в 1920 году. Был и комический случай: ко мне подошли Сабанеев и Гречанинов и начали расхваливать II акт. Тут я сконфузился и решил, что вещь, пожалуй, в самом деле неважная.

Н. Я. Мясковский. 18 июля 1928 года, Москва

Я невероятно удивился, когда нашел в афише Кусевицкого номер из «Огненного ангела», да еще 2-й акт (с «Агриппой» или без? вероят-

_________

* Ныне принятая транскрипция этого имени — Мадиэль. (Прим. ред.)

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Прим. 1

Содержание