Выпуск № 12 (433) | 1974 - страница 12

«под картину» так, что их музыка сама по себе могла восхищать. Они умели превосходно импровизировать, эти «таперы». Некоторые из них стали впоследствии крупными и даже великими композиторами.

Все ли так талантливо умели сопровождать музыкой молчащий фильм? Конечно, нет. Немало встречалось и халтурщиков, и невежд, и музыкально необразованных людей. Но к 30-м годам уже не только пианисты играли «под картину», целые оркестры сопровождали фильм, а для ряда картин музыка создавалась специально.

Звуковое кино в области музыки не начиналось на пустом месте, но в звуковом фильме она должна была чем-то отличаться от обыкновенного аккомпанемента. Мы решили, в нашем фильме музыка будет ведущим драматическим началом. Повести Достоевского «Неточна Незванова» и «Белые ночи» тем и привлекли нас, что в них угадывалась возможность убедительного музыкального решения.

Петербург белых ночей... Самый воздух его напоен музыкой, музыкой беспокойства, мечтаний, надежд и разочарований. В этих белых ночах, призрачных и странных, сталкивались и расходились судьбы людей. В эти «Белые ночи» приходил гений из «Неточки Незвановой». Неудачливый кларнетист оказался могучим талантом, великим скрипачом. Таков был он, Егор Ефимов. Необуздан его характер и необуздано его дарование. Оно звучало в стремительных порывах и взлетах его скрипичной игры.

Гений разбился и пал! «Стену, брат, лбом не прошибешь», — говорит Ефимову Шульц, его благоразумный преуспевающий соперник. В «Петербургской ночи» шульцам дорога открыта, а для Егора Ефимова — шлагбаум.

«Петербургская ночь» — это не белая ночь, это глубокая тьма, нависшая над духом и волей народной. Мрак кажется непроницаемым. Но нет... хотя Ефимов гибнет, рядом с ним идут те, кто ведают цель и идут к цели. Мы могли себе позволить такую тональность в Достоевском. Он был для нас еще петрашевцем. «Петербургская ночь» должна была быть фильмом о песне, нашедшей свой народ, и о народе, нашедшем свою песню. Композитор Николай Крюков и звукооформитель фильма Раиса Лукина назвали нам в качестве автора музыки Кабалевского. Они так хорошо рассказывали о молодом талантливом ученике Мясковского и Гольденвейзера, о человеке, всем сердцем любящем и чувствующем Россию.

И вот встреча состоялась... Не помню, где она происходила, наша первая встреча. Не то в буфете Мосфильма на Потылихе, не то в каком-то небольшом кафе. Помню, однако, что были чай и бутерброды. Удивительное впечатление произвел на Веру Павловну и меня этот, сидевший рядом с нами, человек. Он был худой и длинный. Руки длинные. Ноги длинные. Голова на длинной шее и пальцы, очень длинные пальцы. Он действительно напоминал гофмановский персонаж, и сам разговор наш был несколько фантастичным.

На заре звукового кино мы мечтали создать сюиту, в которой главную роль играли бы скрипичные импровизации Егора Ефимова. И Кабалевский согласился с нами. Мы искали также музыку, передающую атмосферу эпохи, музыку Санкт-Петербурга и пейзажа бескрайних просторов зимней Руси и бледную трепетность музыки белой ночи, отраженной в каналах.

Впоследствии мы поняли, что судьба недаром связала нас с Кабалевским. Как мне кажется, именно в «Петербургской ночи» он стал подлинным композитором кино. Это было, так сказать, его посвящение в кинобиографию.

Как известно, именно в «Петербургской ночи» родились замечательные скрипичные импровизации Кабалевского, те самые, о которых я говорил выше и которые исполнял Ефимов. В «Петербургской ночи» родилась и песня. Ее биография в какой-то мере стала биографией самого Егора, пройдя путь от песни о погорельце до поддержанной оркестром, завершающей фильм мелодии. Песню написал Ефимов, она была бессловесной, народ дал ей слова. Ее пели каторжане, ссылаемые в Сибирь за свои убеждения, — те, кто развеет мрак петербургской ночи. Это они создали ее слова. Сила мелодии Ефимова, обретая их, удесятерялась.

Дмитрий Борисович Кабалевский был истинным другом в работе над фильмом. А ведь работа была нелегкой. Приходилось впервые изобретать многое. Как без предварительных фонограмм исполнять скрипичные номера Борису Добронравову (игравшему Егора)? Как научить

его за короткий срок держать смычок, правильно водить им по струнам? Короче говоря, как научить его уверенно играть на скрипке? Как сделать, чтобы эмоциональный рисунок роли при этом не ослабел и все черты характера Егора Ефимова получили еще более яркое выражение?

Был приглашен Давид Ойстрах. Мы до сих пор благодарны судьбе, что именно Ойстрах участвовал в создании нашего фильма. Ойстрах приложил немало усилий, чтобы Добронравов стал «скрипачом».

Весь наш коллектив, занимавшийся музыкой, — Дмитрий Кабалевский, Николай Крюков, Раиса Лукина были столь единодушны, столь дружны в работе своей, что Добронравову только и оставалось при помощи Ойстраха «оскрипачиться».

Особенно интересно было после окончания съемок смотреть с Кабалевским снятый материал, к которому он еще не написал музыку. Кабалевский смотрел с азартом, закидывая одну ногу на другую и непрерывно курил. Мне казалось, он начинал писать музыку тут же, во время просмотра синхронных сцен. Кабалевский остро переживал удачу и неудачу каждого дубля. Он бывал на студии, казалось бы, в неположенные для композитора часы. Он интересовался шумовым озвучанием. Вместе с Крюковым они создали для ночного Петербурга хрустальные аккорды, воспроизводившиеся на хрустальных бокалах, подобранных гаммой, а песня деревенской матери, звучавшая в снегах, исполнялась на пиле.

Но самое главное, куда и когда бы ни приходил к нам Кабалевский, он приносил с собой чудесное настроение. Юмор Кабалевского добрый. И даже когда он подтрунивал над кем-нибудь, это никогда не бывало обидно. Кабалевского сердящегося, громыхающего, гневного, я представить себе не могу. Таким я его никогда не видел. А между тем в музыке... В его музыке к «Петербургской ночи» есть гнев, и ярость, и бескрайняя смертельная тоска. Мучительный, тревожный характер героя раскрывается Кабалевским не синхронно, а как бы контрапунктически.

Кстати, на Венецианском фестивале, где картина получила высокую оценку, многие говорили о блоковском звучании, об очень русской и страстной музыке. О блоковской интонации фильма писал в письме ко мне великий русский артист Качалов Василий Иванович: «Метельная ночь Блока должна была присутствовать в фильме. Не в этой ли метели проходили его “Двенадцать”»?

Во всей моей дальнейшей работе с Кабалевским, он включал музыку в каждый фильм как некое ведущее драматургическое начало. В «Зорях Парижа»

...с Д. Шостаковичем и Т. Хренниковым

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

...с Д. Шостаковичем и Т. Хренниковым

Содержание