новится ведущей идеей передачи — о том, что жизнеспособность музыки в ее опоре на традиции, без которых не мыслится движение вперед. Нестьев наглядно раскрывает диалектическое единство традиций и новаторства. С этой целью автор демонстрирует примеры преемственности между отдельными композиторами, школами, эпохами. Но не всегда в искусстве достигалось гармоничное равновесие между старым и новым. «О Девятой симфонии Бетховена, — рассказывает Нестьев, — говорили, что она «непонятна, невыносима, лишена мелодии», утверждали, будто природное дарование Мусоргского «испорчено грубостью приемов и склонностью к музыкальному безобразию». А вслед за этим приводит следующий интересный факт — беседу Ленина в 1921 году с группой студентов Высших художественных курсов: «Кто-то заявил, что не читает Пушкина, он ведь был буржуй. А в оперу вы ходите? — спросил Владимир Ильич. Все закричали, что в опере нет ничего интересного... Евгении Онегины в зубах навязли… Ленин долго смеялся, а затем сказал: “Вот как? Вы, значит, против “Евгения Онегина”? Ну, уж мне придется тогда быть “за”. Я ведь старый человек!”»

Вот так, стремясь подчеркнуть ту или иную мысль, Нестьев нередко подкрепляет ее авторитетным высказыванием выдающего человека. В одном случае — это Ленин, в других — Маркс, Чайковский, Ромен Роллан…

Заключается передача словами Роберта Шумана: «Высоко почитай старое, талантливое, но сохрани также горячее сердце для нового! Не имей предрассудков против неизвестных тебе имен». К сожалению, беседы (а их — две) оканчиваются как раз в тот момент, когда по логике вещей «героями» рассказа должны стать композиторы, которых Нестьев называет «пытливыми новаторами, ищущими новые художественные идеи, необычные формы, оригинальные приемы музыкального языка» и которым, по его мнению, «принадлежит будущее нашей музыкальной культуры». И здесь естественно было бы ожидать не только перечисления имен, но и демонстрации сочинений этих композиторов. По всей вероятности, нужна была третья передача, которая в полной мере продемонстрировала бы сложность и неожиданность взаимосвязи «традиции — новаторство» в наши дни, показала бы неисчерпаемость новизны подлинного искусства. У автора была бы возможность сопоставить музыку подлинных новаторов с «творениями» иных зарубежных авангардистов. Эта несостоявшаяся третья передача могла бы заставить слушателей, если не сразу понять и полюбить современную музыку, то хотя бы активно заинтересоваться ею, проникнуться уважением к ее создателям.

Н. Шахназарова, словно продолжая мысль о жизнеспособности реалистического музыкального искусства, высказанную в передаче И. Нестьева, находит новые доказательства для подтверждения ее в беседе «Композитор и народное искусство».

Пафос этой передачи можно выразить авторскими словами: «…нет, пожалуй, такого вида искусства, где связи с народным творчеством были бы так тесны, так непосредственны и так существенны, как в музыке». В серьезности, воодушевленности повествования — большое уважение к слушателю, к его интеллекту, эмоциональной восприимчивости.

Беседа насыщена чудесной музыкой. Вслед за грузинской народной песней звучит музыка Бартока, Чайковского сменяет Прокофьев, Мусоргского — Шопен, затем Щедрин… Но из этого, казалось бы, калейдоскопического чередования выстраивается увлекательный звучащий рассказ.

Цикл бесед по эстетике напоминает многоголосную фугу, где каждый голос самостоятелен, а вместе они составляют единое целое. С этой точки зрения беседа «Художник и время» молодого музыковеда Е. Сорокиной — существенное звено в общей цепи.

Совершенно очевидны серьезность, глубина и ответственность такой темы, являющейся в определенном смысле философской и требующей от автора осмысления множества фактов, событий истории, политики, культуры и искусства современного мира.

К сожалению, молодой автор не сумела раскрыть свою тему достаточно конкретно, не всюду сумела насытить ее живым материалом.

Е. Сорокина перевела беседу в план несколько абстрактных формулировок-тезисов, которые, к сожалению, не только недостаточно полно раскрыты, но и не всегда точны. Один из существенных недостатков ее передачи — «нарочитая простота», проявляющаяся и в стиле изложения материала, в построении фраз, формулировок, и в самой манере чтения. В тексте нередко встречаются «школизмы» типа «дворянский период русского освободительного движения сменяется “эпохой разночинцев”»… Грешит автор и некоторой декларативностью. Утверждая, что «современная музыка отражает судьбы современного мира, трагедии и победы современного общества», что она, «как и все современное искусство, совершенно неотделима от социально-этических мировоззренческих задач, стоящих перед человечеством», автор не считает нужным развить дальше эти положения, указав на специфический характер связи музыки с действительностью (не забудем, что передачи ведутся на широкий круг разнообразной по подготовке аудитории).

Справедливости ради надо отметить и достоинства беседы. Они наиболее полно проявляются в разговоре о конкретных сочинениях. Так, рас-

сказ о Вальсе Равеля — отличным пример образного анализа, «работающего» на мысль, на обобщение; интересно раскрыта автором «тема реквиема».

Беседа А. Сохора «Что нового внесла советская музыка в мировое музыкальное искусство» (передача подготовлена Ленинградским радио, редакторы С. Барский и А. Григорьева) отмечена профессионализмом, высокой культурой обработки материала. Автор приводит большое число примеров, опираясь, как правило, на документальный материал. Так, рассказывая об успехах советского искусства за рубежом, Сохор обращается к выдержкам из рецензий парижских газет на концерты фестиваля советской музыки во Франции. Вместе с тем, сам стиль изложения показался излишне строгим, академичным для столь публицистической темы. Порой ощущался недостаток эмоциональной энергии. Это тем более жаль, что, повторяю, материал использован в передаче обильный и радио имеет неисчерпаемые возможности для того, чтобы обеспечить беседу яркими музыкальными примерами.

Заканчивая разговор об эстетическом цикле, не могу не сказать о неоправданном ограничении эфирного времени. О явном его недостатке уже говорилось в связи с беседой И. Нестьева. «Задушена» рамками одной передачи и тема Н. Шахназаровой. Весьма возможно, что не будь А. Сохор ограничен строгим временным регламентом, его рассказ заиграл бы многими эмоциональными красками. Коль скоро редакция решила провести столь важный проблемный цикл, нужно было добиваться для него более свободного «временного лимита».

Если беседы, о которых шла речь выше, открывали новые страницы деятельности радиоуниверситета, то передачи-монографии, посвященные творчеству отдельных композиторов, продолжили добрые старые традиции. Правда, и в этих передачах за два последних сезона наметились признаки обновления. Наряду с русской музыкой (Бородин, Римский-Корсаков, Мусоргский, Рахманинов) и зарубежной классикой (Бетховен, Бах, Моцарт, Вагнер, Шопен, Лист), заметное место в программах заняли композиторы XX столетия. Слушателям было представлено творчество С. Прокофьева, Д. Шостаковича, Г. Свиридова, А. Хачатуряна, К. Дебюсси, М. Равеля, Б. Бартока, Б. Бриттена, В. Лютославского, П. Владигерова, Дж. Пуччини, Дж. Энеску, А. Онеггера, Л. Яначека, Г. Эйслера, Г. Малера, Р. Штрауса...

Разные авторы и режиссеры создавали эти передачи, различен стиль изложения материала, но общее в них одно — профессионализм.

По форме все они отчетливо делятся на три основные группы. Одна из них — так называемые «лекции-беседы», выдержанные в академических тонах. Здесь, как правило, наличествуют скупые биографические сведения, словесное описание музыки, четкие формулировки ее стилистических признаков и рационально подобранные цитаты. Таковы передачи В. Бобровского о Д. Шостаковиче, Л. Поляковой о Яначеке, Л. Данилевича о Дж. Пуччини, Г. Шнеерсона о П. Владигерове.

Передачи, которые можно отнести ко второй группе, более свободны по форме и по отношению к объекту беседы; в них широко привлечены высказывания и суждения современников, встречаются попытки полемизировать с этими суждениями. Авторы таких передач подчас претендуют на свое, оригинальное отношение к творчеству данного композитора. И это качество делает беседы такого типа наиболее увлекательными. К ним относятся «Сергей Прокофьев» И. Нестьева, «Джордже Энеску» Р. Лейтес, «Ганс Эйслер» Г. Шнеерсона, «Морис Равель» и «Густав Малер» Н. Лагиной и К. Португалова, «Н. А. Римский-Корсаков» А. Григорьевой, в которых даже биографические сведения излагаются живо, ярко, эмоционально.

Для подтверждения наших суждений — пример: беседа Г. Шнеерсона о Гансе Эйслере. Автор сам ведет рассказ. Его манера изложения скромная, даже несколько суховатая. И тем не менее, постепенно перед нами вырисовывается яркий образ человека, бойца, музыканта, живой и обаятельной личности. Звучат исполняемые на немецком языке знакомые мелодии песен борьбы и пролетарской солидарности, звучат песни-сатиры и песни-трагедии; слушатели знакомятся с творчеством композитора и в других жанрах, узнают, что Эйслер — не только создатель напевов, воодушевлявших на борьбу трудящихся всего мира, но и автор сложных камерных и симфонических произведений, узнают о глубоких дружеских чувствах композитора к Советскому Союзу, к советскому народу, узнают о большой и трудной жизни борца-антифашиста. Передача об Эйслере — одна из самых запоминающихся.

Еще одна группа монографий основывается на материале литературного первоисточника. Это беседы «Жизнь Бетховена» — по книге Э. Эррио, «Фридерик Шопен» — по книге Я. Ивашкевича, «Рихард Вагнер» — по книге французского поэта и мыслителя Э. Шюре, «Модест Петрович Мусоргский в письмах и воспоминаниях»… Все они особенно наглядно демонстрируют плодотворность союза двух муз. Авторы их — сами работники редакции, проявившие себя не только как музыканты-профессионалы, но и как широко эрудированные специалисты.

С большим вкусом и тактом сделаны передачи А. Григорьевой о Мусоргском, М. Ельяновой о Шопене, — на мой взгляд, образцовые среди передач такого типа. Слушатель не только полу-