Выпуск № 2 (375) | 1970 - страница 46

тухает рр⁴⁹. И внезапно на pp сбегает вниз второй, нисходящий мотив главной темы:

сначала один, затем он закрепляется в октавном удвоении ниже и мчится в потоке crescendo на протяжении трех октав вглубь, пока движение не заканчивается ff, сильными трелями начального мотива главной темы:

Пример

И? как будто увлеченный своим собственным порывом, он не может больше остановиться; прижатый к стене, он шесть раз повторяет прыжок, все выше и выше, пока не достигает заключительного каданса — четырех мощных аккордов ff, которые утверждают и поддерживают, словно башни, тональность и волю начала.

Резюмируя все характерные черты этого финала, прежде всего поражаешься, какое место в нем занимает трель. Она — вестница, открывающая Allegro:

Пример

Она — крылатое чело первой темы:

Постоянный трепет ее крыльев поддерживает весь финал, то вознося его в полет:

Пример

то отпуская в глубину:

то (перед религиозным эпизодом) украшая крылышками Меркурия большие, перекрещивающиеся ходы:

Во вторую очередь мы отметим скачки октавные (1) или квартовые (2), которые превращаются в скачки на дециму (3) к концу первого раздела финала, а в третьем разделе фуги дойдут до прыжка на ундециму (4):

Отметим также сбегающие вниз пассажи:

Пример

_________

⁴⁹В распространенных изданиях не всегда бывает обозначено это pp на заключительном звуке трели crescendo. Я восстанавливаю его по первому изданию:

Пример

бег в фарандоле, которая кружится и исчезает:

Пример

И игра в погоню в самых разнообразных проявлениях — то стремительная, то грациозная, то веселая, то запыхавшаяся; в третьем разделе она приобретает характер более воинственный, напоминающий схватку (такты 331 и след.), а в конце бега на момент становится двойственной по содержанию и объединяется в терции (такты 353 и след.) в ожидании заключительного октавного разрешения (такты 386 и след.); все это поддерживает биение крыльев характерной трели, несущей на себе весь финал.

Если бы я хотел продолжать игру, я бы сказал, что вся эта большая, жизнерадостная фуга написана под знаком полета крыльев.

Но, разумеется, все эти образы — только шутка. И, возвращаясь к анализу, мне хочется окинуть взором всю панораму сонаты.

Я вижу вдали, как в конце 1817 года бесшумно происходит глухое пробуждение жизненных соков. Еще не зная, куда идти, Бетховен ощупью приступает к первой части сонаты. Даже ранней весной 1818 года, когда уже возникли характерные «шпоры», которые сдвинули с места Allegro, он еще так мало осознавал значение и смысл создаваемого им, что, как мы знаем, предназначал замысел для банального придворного поздравления. Еще и речи не было о дальнейшем развитии, об архитектурном построении всей сонаты. Только тогда, когда, поселившись в деревне, коснувшись земли, Бетховен вновь обрел силы и радость бытия, эта радость и эти силы овладели Allegro и подсказали ему его победный взлет: проясняются первоначальные, неуверенные наброски, и из устарелых, банальных планов менуэта для второй части и Rondo moderato для последней сначала проистекло Scherzo, а затем возник ниспадающий поток темы финала. Что же касается Adagio, первый замысел которого появляется лишь у порога Scherzo, то в нем следует видеть прекращение болезненного состояния тела и души «drangvollen Umständen», откуда произошла вся соната; ее тайная миссия — освободить сознание: в Adagio между двумя новыми порывами силы и радости душа проходит долгое испытание, она сводит счеты с собой и со своим богом. Это делается с пониманием и меланхолическим, но мужественным приятием, без возмущения, глубоко религиозно. Великий спор завершен, запечатлев «Fiat voluntas», душа может отдаться жизнерадостной и бурной игре финала. Но, в сущности, только весной 1819 года, когда все было закончено, для художника-творца полностью раскрылась необходимая связь двух последних частей с первыми, хотя в его подсознании эта связь давно уже была вписана и явилась ему, как вспышка молнии, еще весной 1818 года. Тогда с сумрачной ясностью провидца или сомнамбулы, как пифия под горячим дыханием божества, Бетховен намечал контуры музыки, которая, включая загадочное Largo, соединяющее Adagio с фугой, еще только должна была быть создана.

В бетховенском творчестве нет другого примера, где бы с такой потрясающей ясностью видна была совместная работа подсознания и воли, шагающих бок о бок: порою они не замечают друг друга, то отставая, то выступая вперед. Гений не слеп, с повязкой на глазах он видит лучше, чем сознательная воля, он определяет произведение раньше, чем это может воспринять рассуждающий интеллект. Важнейшая задача последнего вовсе не в том, чтобы организовать появившиеся элементы целого и усовершенствовать их архитектурное построение (что приводит иногда к конструкциям самым обыденным и случайным), а в том, чтобы постоянно держать в готовности внутренние силы, все сверлить и сверлить, буравить грунт, чтобы дать выход самым глубоким и самым чистым струям вдохновения. Это ожесточенные поиски верных мотивов, верной линии, верного ударения, верного характера музыкального потока, подспудно пробивающего себе путь. Именно в таком большом и тяжелом труде сознательная воля по-настоящему сочетается с неясными порывами гения. Однако можно утверждать, что к автору ор. 106 полное понимание, а следовательно, и окончательное овладение произведением в це-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Пример

Пример

Пример

Пример

Пример

Пример

Содержание