Выпуск № 1 (362) | 1969 - страница 68

своим инструментом и письменным столом. «Но все мы, — сказала мне Нина Макарова, — внимательно относимся к опыту наших товарищей и, побуждаемые стремлением служить музыкой человеку, живо реагируем на допускаемые ошибки, изучаем то, что достойно изучения, исходя всегда и прежде всего из нашего собственного мнения, нашей личной ответственности, нашего мировоззрения и индивидуального стиля».

Все советские музыканты, мой друг, работают в социалистическом обществе, первостепенная задача которого — покончить с одиночеством человека. Советский композитор — член этого нового общества, и ему чужд индивидуализм деятеля искусства капиталистических стран, который превращает его в верховного судью своих собственных опусов и... в жертву чужого равнодушия. Весьма вероятно, Вам это трудно понять, так как музыка, которой Вы восхищаетесь, живет в абстрактном элементарном мире. Я же живу в мире людей, в мире, полном страстей, в мире, в котором бродят ферменты обновления самых глубоких социальных корней, на континенте, где поднялись новые силы, — социализм уже восторжествовал во многих странах. Правда состоит в том (поверьте, я очень сочувствую Вам, великолепный апологет отмирающей эстетики!), что столь абстрагировавшейся от человека и человечности музыке, которую Вы защищаете, умозрительной, неукоснительно следующей правилам, или, наоборот, возводящей в абсолют авторский домысел, музыке, которая всегда в погоне за техническими новинками, не суждено, по моему мнению, стать музыкой нашей эпохи...

— Если Вы, Паласио, будете выражаться высокопарными фразами, хотя и не лишенными некоторой поэтичности, мы ни к какому выводу не придем. Вы не имеете права ни игнорировать, ни умалять, как Вы это делаете, школу молодых испанцев, о которой мы уже говорили, пренебрегать такой особенностью творчества, как стремление идти в ногу со временем, наблюдаемое повсюду. Использование атональности, додекафонии и других новых систем свидетельствует о том, что искусство еще не сказало последнего слова, что оно ориентируется на будущее, развивается, что нужно стараться искать новые пути, пути человека нашего времени, которые обогатили бы его духовный мир.

Во имя каких принципов Вы отваживаетесь отрицать это искусство? Океан музыки внезапно наполнился прекрасными песнями загадочных сирен... Разве вы нечувствительны к их пению, к тому, о чем оно повествует?

— Друг мой, Вы говорите, что музыка молодых испанцев ориентируется на будущее. Но на практике это как раз не так, так что и защищать нечего. Где, скажите мне, Вы находите прогрессивную эстетику, если она уже при рождении отрицает лучшие национальные традиции и заявляет о себе прежде всего насильственным и грубым разрывом с прошлым? Я боюсь, что смелые мореплаватели наших дней, чувствительные к пению тех сирен, о которых Вы упомянули, не смогут избежать кораблекрушения в бесплодной бездне океана... Для меня композитор, мастер, творец — тот, кто приобщается к длительному и последовательному процессу творчества, он знает прошлое, открывает настоящее, насыщая его теплом человечности, вносит в него крупицу собственного «я» и передает его, как зажженный факел, будущему. Если мы возьмем наугад для примера любого крупного музыканта, то увидим, что он именно таков. Нет спора, что величайший новатор Бетховен — последователь Моцарта. Развив его наследие, он передал его будущему. Да, нужна верность традициям, их изучение, но не догматическое, а творческое.

— И из-за предполагаемого отсутствия традиций в новой эстетике Вы можете, Паласио, отвергать решительную волю к творчеству, беспокойные поиски, направленные на то, чтобы дать новый импульс музыке, внести свежую струю в разреженную атмосферу испанской жизни, в этот интеллектуальный летаргический сон, которые характерны для периода после гражданской войны в Испании?

— Я не отрицаю, уважаемый друг, права молодых композиторов на поиски. В них, этих поисках, несомненно есть элементы, которые могут выжить — при условии, что они будут «гуманизированы», что им привьют человечность. Ведь совершенно необходимо, чтобы они могли быть поняты в настоящем и обращены к будущему. Если музыкальное произведение не имеет другой цели, кроме исследовательской, то оно превращается в нечто герметически закрытое и его содержание погибает раньше, чем его успевают передать будущему. И Вы, который живет в Испании и знает Испанию лучше меня, не станете отрицать, что между эстетикой наиболее радикальных молодых авторов и публикой, для которой предназначается их творчество, существует разрыв. Их произведения встречают отклик только в ограниченных кругах интеллектуалов. Во имя чего же я должен принять музыку, лишенную, по моему мнению, не только традиционных основ, но и перспективы преемственности? С другой стороны, грубая ошибка считать, что это единственный путь прогресса испанской музыки. Вы же не можете не признать, что работают и люди, которые, базируясь на лучших национальных традициях, развивают

их и вносят в искусство новые жизнеспособные силы. Такие мастера есть и среди испанских музыкантов среднего и старшего поколений, и среди выдающихся молодых и старых музыкантов Италии, Франции, Германии и т. д. Я могу уважать труд первой категории композиторов, но разделяю кредо второй. Именно она, не считая ценности прошлого священной догмой, в то же время не отказывается от них, полагая, что действительные достоинства музыкального сочинения определяются не средствами и системами, а духовным содержанием его. Чтобы идти вперед, необходимо быть тесно связанным с прошлым. Вот слова, сказанные однажды Онеггером Кокто: «Нельзя разрывать связь с наследием. Ветвь, отломившаяся от дерева, быстро вянет. Нужно быть новым игроком старой игры, ведь если изменить ее правила, это разрушит саму игру». Эти слова очень хорошо выражают и мою мысль.

(Мой собеседник смотрит на меня внимательно, но, мне кажется, уже не слушает меня. Я знаю те возражения, которые он бросит мне в подходящий момент, и обдумываю и выжидаю, прежде чем положить на стол козырную карту.)

— Советская музыка, друг мой, питаемая соками многонационального искусства народов СССР, приобщает лучшие традиции русской классики к новой, современной культуре. — Не думаете ли Вы, что советские композиторы единственные истинные творцы нашего времени? — Советская музыка является для меня благородным выражением человеческого духа. Специфическими средствами она претворяет передовые прогрессивные идеи, которые составляют самую сущность советского строя. И идеи эти никто не навязывает художникам. Они живут и творят, впитывая их из самой жизни страны...

— Мне знакома эта песнь, Паласио...

— В мире гниющего капитализма, в котором мы живем, перед лицом разнообразных и эфемерных музыкальных течений, которые сегодня возникают, а завтра исчезают, ибо не имеют будущего, в этом истерическом мире, где за веберновским открытием серии последовала алеаторика, а за ней сонористика, — в этом мире советская музыка — искусство, находящееся в движении и развитии, где технические средства не более чем средства выражения идей композитора.

— Я повторяю Вам, Паласио: Вы кончите тем, что поставите советских авторов на самую высокую вершину славы нашего времени. — Даже самый крупный из них не будет претендовать на это, но в то же время даже самые средние перестали бы ощущать естественное удовлетворение от своего творчества, если бы их работы не служили народу. Какая благородная гордость — чувствовать себя двигателем музыкально-исторического прогресса внутри исторической эволюции человечества...

— Именно — эволюции, Паласио; советской музыке не свойственна революционность, наоборот, — консервативность и... монументализм. Такой композитор, как Шостакович, академизировал унаследованные им традиции национализма, систематически втискивая народную тематику в схемы и клише, которые, несомненно...

— Позвольте на этот раз мне прервать Вас. Ни Вы, ни кто-либо другой не смогут отрицать социалистического гуманизма произведений Дмитрия Шостаковича, которые в XX веке продолжают и обогащают традиции Чайковского и Мусоргского. Его герой — человек сегодняшнего дня, наш современник. Его «Ленинградская симфония» — одно из самых потрясающих сочинений всех времен — воспевает бессмертный подвиг народа. Это глубоко патриотическое и воспитательное произведение в лучшем смысле слова. Положив в основу своей действительно монументальной звуковой картины образ народа — благородного, самоотверженного, способного сохранить достоинство, веру и надежду в период ненависти и страданий, Шостакович тем самым придал Седьмой симфонии ценность примера, действенного не только в наши дни, но и в будущем...

— Но Вы, Паласио, не можете отрицать...

— Я еще не кончил свою мысль. Я считаю Шостаковича одним из самых великих композиторов нашего времени и поэтому в корне не согласен с Вашим мнением о нем. То обстоятельство, что он не имеет ничего общего ни с мелкобуржуазным авангардизмом, ни с традиционализмом или консерватизмом, превращает его в очень привлекательную, оригинальную фигуру (я хочу, чтобы Вы, «революционер», поняли меня), которая, как немногие другие, дает нам представление о плодотворных возможностях искусства завтрашнего дня. Его симфонии — непререкаемая ценность. Шостакович — настоящий архитектор в музыке, каким был Бетховен. Архитектоника его музыки подлинно диалектична, и поэтому она раздражает таких людей, как Вы и подобные Вам постсерийные авангардисты, в чьих опусах диалектика как раз отсутствует. Гениальность Шостаковича состоит в том, что он нашел путь развития искусства, путь гуманизма и ясных перспектив.

Выдающиеся советские композиторы далеки как от сторонников «нового во что бы то ни стало», так и от тех, которые стараются разрешить все творческие проблемы с помощью

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание