Выпуск № 9 (358) | 1968 - страница 12

ти. И -Мы- - обязаны работать на них, как они работают., на нас. ... . . : Я глубоко верю в их художественную интуицию, в то, что всякое явление, неза■висимо от его сложности, оценивается ими по достоинству. Это относится не только к музыкальным произведениям. И не только к тому, что общедоступно. Так, у нас . с большим уважением относятся к косми- ческам исследованиям, хотя в них многое для нас и непонятно и неизвестно. ( Что же касается туповатой руготни, которую иные слушатели адресуют и хорошей современной музыке, то ведь и космические исследования иным людям кажутся ненужными. Вместо спутников, они предпочли бы иметь хорошо налаженное производства спальных

гарнитуров.)»

Дорогого стоит, по-моему, столь сильное социальное чувство своей личной ответственности перед людьми, чувство беспредельной преданности народу и неоплатного долга перед ним. Исконно русская, национальная это черта — преклонение перед трудовым человеком, создателем всех благ земных, горьковская черта! И какая горьковская же разящая ненависть к мещанству! Но ведь возникла такая проблема отнюдь не сегодня. Более тридцати лет тому назад С. Прокофьев отмечал в своих личных дневниковых записях: «Сейчас не те времена, когда музыка писалась для крошечного кружка эстетов. Сейчас огромные толпы народа стали лицом к лицу с серьезной музыкой и вопросительно ждут. Композиторы, отнеситесь внимательно к этому моменту: если вы оттолкнете эти толпы, они уйдут к джазу или туда, где «Маруся отравилась и в покойницкой лежит»...

Что же, советские композиторы отмахнулись от этой проблемы? Нет, многое делалось и делается для того, чтобы приобщить широкие массы к большому искусству. Но очень сильно ощущается в последнее десятилетие тот самый «контрпроцеес», о. возможности которого предостерегал Прокофьев. И его стимулирует заметное расширение «рынка сбыта» эстрадной, развлекательной продукции, спрос на которую значительно превышает доброкачественное «предложение», а потому и открывает шлюзы мутному потоку халтуры, махрового дилетантизма, ошеломляющей пошлости. Все это, разумеется, отдельные проблемы, но нельзя сегодня молодежи не задумываться об этом, а главное, не предпринимать каких-то личных усилий, чтобы обуздать прорвавшуюся «стихию». -Между тем — и это, пожалуй, первое критическое замечание участникам «анкеты», — кажется, никто из них не поставил . перед собой

проблемы развития массовых жанров. В. Барка- .

ускас, правда, специально оговорил,, что он не против популярных массовых жанров. Но ведь «не против» — этого мало, надо быть «за» настоящие массовые жанры, надо помочь им, а значит, одновременно преградить путь музыкальному мещанству!

Хочется, как и во времена Прокофьева, воскликнуть: «Композиторы, отнеситесь внимательно к этому моменту!..»

Борис Ш н а п е р: « Несколько слов по поводу содержания творчества молодых. Мы сильно отстаем от потребностей дня, от злобы дня. Война во Вьетнаме, негри- . тянские волнения в США, кипрский конфликт, жизнь нашей страны каждый день дают пищу уму. Нужно быть ближе к современности, нужно уметь черпать ее отовсюду...»

Здесь позволю себе оборвать цитату, так как хочу сперва горячо поддержать гражданские, патриотические стремления молодого композитора. Что же мешает нашим авторам стать ближе к актуальным политическим темам современности? Может быть, ответ мой будет общим и потому не удовлетворит уважаемых коллег, но тогда пусть они его уточнят. Полагаю, что мешают вольно или невольно сказывающиеся формалистические влияния авангардистской эстетики. Когда на первый план хоть временно, хоть в порядке так называемого эксперимента («так называемого», потому что настоящее искусство, немыслимое вне обобщения, вне интеграции индивидуального изобретения и индивидуального «опытничества», по существу снимает вопрос о самоцельном эксперименте) выходит чистая «игра звуковых форм», связанная (или даже не связанная) с техническим освоением различных разновидностей композиторской техники, тогда неминуемо ослабевает в душе художника сознание жизненной предназначенности и жизненной отзывчивости его творчества. Вечное, общезначимое — запечатление мира человеческого духа — уступает место временному, преходящему, личному «умельчеству»... Однако хочу поспорить с Вами, Борис. Во-первых, с приведенным Вами «в назидание потомству» списком злободневных произведений. Никак не могу примириться с тем, что рядом с «Повестью о настоящем человеке» С. Прокофьева или Седьмой симфонией Д. Шостаковича Вы, ничтоже сумняшеся, ставите «Уцелевшего из Варшавы» А. Шёнберга. Даже если признать, что по дарованию все трое одинакового ранга (хотя 21

оно весьма спорно), то мера таланта все же не единственный важный критерий '.

Неужели Вы можете равнять масштабы идейного, социального и художественного обобщения в названных Вами сочинениях? Неужели одинаково сильными духом и убежденными в своих идеалах, в торжестве правого дела представляются вам их «герои»? Неужели, наконец, Вы отождествляете реалистическое новаторство Прокофьева и Шостаковича с экспрессивными, но в большой мере и внешне иллюстративными приемами Шёнберга? Дело, впрочем, не в приемах. Я думаю, нам вообще недостает острого ощущения разницы в самом, качестве содержательности искусства, музыки, отдельного творения. Сколь часто мы поддаемся еще ложному, совершенно ложному убеждению, будто современность формы— это и есть современность мышления! Что динамика процесса — это и е с т ь характеристика его существа! И сколь отрадно, что недбстаток этот, особенно ощутимый (естественно!) в среде молодежи, «поправляют» сами же молодые!'

Вот слово в нашей «анкете» берет Мирослав Скорик. И что же? Он рассматривает Шёнберга как представителя немецкого романтизма XIX века, который «в общем-то «не вписывается» в общую художественную направленность нашего века». Взгляд новый, оригинальный, требующий внимательного рассмотрения. Возможно, он уже сейчас многое объясняет. Полезно, кстати, было бы с этой точки зрения творчески поспорить с молодым Фараджем Караевым, который называет Шёнберга наряду с Бахом, Бетховеном, Мусоргским и Шостаковичем. Правда, любопытно будет поговорить с Фараджем через несколько лет. Как он тогда оценит сегодняшнее свое суждение?..

Отнюдь не могу поставить рядом также «Военный реквием» Б. Бриттена и кантату «К 20- летию Октября» С. Прокофьева. Мне кажется, здесь, Борис, Вы опять пали жертвой «магии таланта».

Вообще принцип прямого сопоставления, «выстраивания в ряд» разных идейно-стилистических явлений (даже если каждое из них по-своему значительно) мало что дает. В лучшем случае — неубедительно. Иногда же и вовсе странно — не только антиисторично, но и просто неразумно, когда и спорить не с чем. Ну, не спорить же, в самом деле, с утверждением Э. Денисова, будто

1 Б. Асафьев как-то заметил вполне справедливо, что не нужно путать качество дарования с качеством высказывания, то есть качеством конкретного сочинения, которое может по всем или хотя бы по некоторым статьям вовсе не соответствовать потенциальному, физиологическому, что ли, масштабу дарогания данного автора.

Пятая симфония Д. Шостаковича и «Сюита зеркал» А. Волконского имеют примерно одинаковое значение для творческих судеб молодых советских композиторов (он когда-то и говорил, и писал об этом)...

Присоединяюсь к тем критическим замечаниям, которые адресовали Вам В. Баркаускас и О. Сосновская в связи с тезисом, будто «критерием оценки произведений искусства при закупке его должно служить прежде всего профессиональное мастерство автора». Добавлю только, что здесь Вы фактически полностью игнорируете критерий общественной ценности любого труда. Вы пишете: «Композитор, как человек любой профессии, выполнивший свою работу на должном профессиональном уровне, должен быть материально вознагражден...» Но Вы забываете, что «любой человек» получает зарплату или гонорар за создание определенной материальной или духовной ценности, за нужный людям труд. Композиторам же Вы предлагаете платить фактически за то, что они получили определенную квалификацию в вузе — независимо от эстетического эффекта. Справедливо ли это?..

Сергей Кортес: « Музыка — прежде всего искусство глубочайших философских мыслей. Сила ее не в изобразительных деталях, не в способности проиллюстрировать тот или иной сюжет... а в особой обобщенности образов, в несравненной их многозначности, от которой они не теряют ни в выразительности, ни в точности. Помоему, если бы человечество не нуждалось в художественном осмыслении самого себя, своего настоящего и прошлого , — оно никогда не « придумало » бы музыку... Исходя из всего сказанного, я ответил бы на второй вопрос анкеты так: музыке предстоит еще теснее сродниться не толь

ко и не столько с другими видами искусства, сколько с... философией ».

Нодар Габуния: « Конечно , трудно предугадать, как будет развиваться музыка в ближайшем будущем... Мне лично хотелось бы, чтобы она пошла по пути упрочения своей специфики. Грубо говоря, пора ей подумать о самой себе... Мне вспоминаются слова Генриха Густавовича Нейгауза: «В каждом музыканте (если это настоящий музыкант) должно быть что-то вроде фотоэлемента — способность перерабатывать внемузыкальное в чисто музыкальное ». Вот этого « фотоэлемента : » (или, лучше сказать, « музоэлемен та»?) недостает многим современным сочинениям».

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание