Выпуск № 7 (356) | 1968 - страница 62

И другое стихотворение — «На берегу»⁸:

Весь берег в цветах лотоса, юные девы рвут их. Среди кустов в чаще листьев сидят они, собирая цветы, цветы... в свои колени. Шаловливо перебрасываются шутками. Лучи солнца золотистой пряжей опутывают их станы. Ясная вода отражает их одежды, их дивные очи... А ветер, лаская, подымает кисею их рукавов и уносит с собой чары их ароматов.

Чу!.. Какие это прекрасные юноши резвятся там на ретивых конях? В роще ветвистых ив скачут они... Но конь одного заржал тревожно и поскакал, топча упавшие цветы. Прекраснейшая из дев следит за ним долгими взорами... Ее гордая осанка — только ложь, и в блеске ее больших глаз бьется тревога ее сердца.

Эти две части (третья и четвертая) «Песни о Земле» отличаются по своему настроению от остальных разделов симфонии-кантаты. Музыка полна умиротворения, тихой лучистой радости. Фарфоровый островок, где люди находят душевный отдых, изображен Малером в прелестном миниатюрном скерцо, с элементами стилизации (вспомним пентатонную окраску партий вторых флейт и гобоя). Следующая часть — два контрастных эпизода — изящный менуэт и бравурный марш, объединенные небольшим оркестровым интермеццо, соответствующим в поэтическом тексте восклицанию «чу!..». Оркестровка этих частей легкая, прозрачная, инструменты звучат преимущественно в высоких регистрах — грациозный и прихотливый характер партии скрипок, зыбкие, короткие с украшениями попевки флейты. Ощущение иллюзорности и хрупкости образов, их быстротечности — словно перед нами разворачивается китайский живописный свиток. И при этом удивительно зримая достоверность изображенных сцен.

Если третья и четвертая части «Песни о Земле» прежде всего живописны, то пятая («Пьяница весной») напоминает театральную сцену, проникнутую горькой усмешкой, а порой трагизмом. Здесь Малер выступает как блестящий мастер музыкального гротеска. Очень многое в этой части идет от общего интонационного строя китайской музыки, ее специфических особенностей (непривычные для европейской музыки интервалы, в частности малая септима, быстрые переходы от низких регистров к верхним, моменты звукоподражания, часто сменяющие друг друга метроритмы, порой синкопированные, подголосочная полифония) и вместе с тем названные особенности растворены в сугубо малеровских приемах письма, органически вплетены в них.

И. Соллертинский справедливо называл Малера мастером «косвенной лирики», где лирическое дается не «в лоб», а замаскированно, в гротескной интонации⁹. Именно такой затаенный лиризм, когда в подтексте скрыты основной смысл и настроение, был характерен и для Ли Бо, утверждавшего своим искусством эстетическую концепцию намека и недосказанности.

Некоторые китайские и европейские исследователи стремились представить Ли Бо беспечным эпикурейцем, а его поэзию — как сплошную апологию вина и радостей жизни. Малер глубоко почувствовал нотки печали и скорби в творчестве поэта.

«Одинокий осенью» — вторая часть симфонии-кантаты — рассказ «под сурдинку» об усталости, о желании покоя и тихого убежища. Легшее в основу этой части одноименное стихотворение принадлежит сравнительно малоизвестному, но очень талантливому поэту Чжан Цзи (765‒830), которого связывала подлинная дружба с великим Бо Цзюй-и. Вот это стихотворение:

Тонкий туман осени на озере, иней вновь покрывает холодную землю. Посмотрите, прекрасные цветы словно припудрены тонкой пылью нефрита. Сладкий аромат цветов улетучился, леденящий ветер заставил склониться их стебли. Скоро рыжие листья белого лотоса как бы с сожалением будут унесены течением воды. Моя душа устала. Моя маленькая лампа быстро угасает, ведет ко сну. Я иду к тебе, дорогое и спокойное убежище! Ко мне, покой, ко мне, сладкий отдых! Я плачу в моем одиночестве. Осень в моем печальном сердце, и она бесконечна. Звезда любви, не хочешь ты более появиться и осушить мои горькие слезы.

Осень несет человеку скорбные думы, она, по определению китайских поэтов, «грустно-тонная», чистая, она дарует вдохновение поэту.

В соответствии с характером «рассказа», «повествования» вокальная партия здесь не плавная кантилена, а прерываемый глубокими вздохами-

_________

⁸ Перевод Вяч. Егорьева (из сб.: «Свирель Китая», СПб., 1914, стр. 47).

⁹ И. Соллертинский. Цит. соч., стр. 307.

паузами речитатив. Голосу вторит унылый напев гобоя, обволакиваемый скрипками. Партитура прозрачна, словно осенний лес. В китайской музыкальной теории и поэтике, как и в теории живописи, неоднократно утверждается большая выразительность паузы, нежели звука, цезуры, а не слова, чистого полотна свитка, а не пятна туши. Поэтому если говорить о «восточной стилизации» в этом эпизоде симфонии-кантаты, то ее можно усмотреть лишь в поразительном умении Малера «слышать тишину».

Шестая часть — «Прощание» — написана на стихи Мэн Хао-жаня (689‒740) и Ван Вэя (699‒759). Сходны судьбы этих поэтов: краткий период чиновничьей карьеры, разочарование, приверженность буддизму и добровольное изгнание. Их роднит и общий творческий почерк.

В китайской классической поэзии тема мужской дружбы представлена неизмеримо сильнее, чем тема любви к женщине. Такая подлинная дружба связывала Ван Вэя и Мэн Хао-жаня, о ней свидетельствуют взаимные посвящения и упоминания друг о друге в стихах. «В ожидании друга» Мэн Хао-жаня и «Прощание с другом» Ван Вэя очень близки по настроению еще и потому, что поэты обращаются в них один к другому.

В целом стихотворение Мэн Хао-жаня более светлое, в нем сильнее звучит надежда, чем в печальных строках Ван Вэя. В них еще есть ожидание добра, человеческого тепла:

Солнце из-за гор шлет прощальный привет. Во все долины нисходит вечер, и тени его полны прохладой. О, посмотри, как месяц, словно серебряный челн, подымается из темных сосен. Я чувствую, как еле веет тонкий ветерок. Звонко поет ручей в тишине ночи про сон, про покой. Усталый люд возвращается к своим очагам, предвкушая сладкий сон... Птицы чутко дремлют в листве. Мир засыпает... Я стою и жду своего друга, который обещал мне прийти. Друг мой, я жажду насладиться с тобой прелестью ночи. Где ты? Я так долго один¹⁰.

«Прощание с другом» Ван Вэя — одно из самых известных стихотворений великого китайского поэта. Оно переведено на все европейские, в том числе и на русский, языки. Здесь представлен его подстрочник, выполненный с оригинала:

Слезайте с коня, выпьем, господин, вина. Спрошу вас, господин: «Куда держите путь?» Господин ответил: «Не сбылись мечты, я собрался заснуть в стране южных гор...» И он ушел, не спрошенный более ни о чем... Белые облака бесконечны и вечны.

В переводе Бетге, хотя и содержащем некоторые словарные и текстовые неточности (кое же что просто присочинено переводчиком), сохранена общая настроенность поэтического шедевра Ван Вэя — скорбь от разлуки с другом, ощущение быстротечности жизни и безбрежности природы. Малер, сам незаурядный поэт и тонкий знаток и ценитель литературы, тщательно работал над переводами Бетге. Не искажая основной структуры стиха, он порой сокращал текст, иногда менял местами слова для большей их музыкальной звучности, те, что казались ему особенно важными, повторял несколько раз. Любопытно, что только в китайском оригинале Ван Вэя и в партитуре «Песни о Земле» стихотворение кончается одним и тем же словом — «вечны».

Один из древних китайских теоретиков писал, что «вся китайская поэзия строится в ключе меланхолии», раскрывая тем самым и музыкальность этой поэзии и самый ее настрой. Малера привлекло в стихотворении Ван Вэя пантеистическое ощущение природы, ее вечной, непостижимой сущности. «Ewig, ewig» — последние слова «Песни о Земле».

Некоторые исследователи видят в этом произведении Малера «отречение, трагическое сознание глубокой бесплодности дела собственной жизни», результат «катастрофы всего гуманистически-идеалистического мировоззрения...»¹¹ Нам слышится здесь иная эмоционально-философская интонация. В трудный, действительно кризисный момент, перед лицом близкой, неотвратимой смерти композитор стремится постичь соотношение человека и природы, своего бытия и вечности. Поэтому он обращается к «Фаусту» в Восьмой симфонии — квинтэссенции европейской цивилизации — и к восточной поэзии.

И ответ найден. Он, разумеется, трагичен, но в этом ответе нет «сознания бесплодности». «Песнь о Земле» — воплощение глубокой духовной зрелости композитора, она сродни душевной настроенности Пушкина в его «Брожу ли я вдоль улиц шумных»:

И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.

_________

10 Перевод Вяч. Егорьева (цит. сб., стр. 39).

¹¹ И. Соллертинский. 297‒298. Цит. соч., стр. 297–298.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание