Выпуск № 7 (356) | 1968 - страница 30

Высокообразованный человек, он много читал, интересовался марксистско-ленинской философией. Один из его учеников, С. Лаппо, рассказывал, как, зайдя по делу к своему учителю домой, застал его углубившимся в какую-то книгу. Это была работа В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Путешествуя во время отпуска на пароходе по Волге, он в течение двух недель усердно штудировал этот ленинский труд. «И вам бы не мешало», — советовал он своим ученикам...

С 1923 года и до конца, жизни Данилин оставался профессором Московской консерватории, лишь несколько лет совмещая педагогическую деятельность с художественным руководством — сначала Ленинградской академической капеллой, а затем Государственным хором СССР. Мне посчастливилось самому общаться с этим замечательным человеком и очень хотелось бы поделиться некоторыми воспоминаниями о нем.

...Мы не пели. Притихшие, затаив дыхание, взволнованно следили за рукой дирижера. Эта рука словно рисовала музыку. Мы ее видели, ощущали всем своим существом. (Речь идет о незаслуженно забытом великолепном хоре Кастальского «В. И. Ленину. У гроба», где есть цитата из похоронного марша Шопена. Николай Михайлович показывал нам, как надо дирижировать это место.)

Короткий поначалу жест постепенно, как бы преодолевая сопротивление, расширялся, показывая crescendo. Оно вызывало какое-то внутреннее напряжение, росло, захватывало, и казалось, ему не будет предела. И вдруг subito piano. Рука где-то внизу остановилась на мгновение. Но вот она снова движется, рисует, опять влечет за собой, вызывая новые эмоции.

Вспоминается и еще... На лестничной площадке четвертого этажа учебного корпуса консерватории, около оркестрового класса стоит потрясенный Сеня Бендицкий (ныне Семен Соломонович Бендицкий, профессор Саратовской консерватории). — Это удивительно! — восклицает он. — Я как будто побывал на репетиции Клемперера. (Мы тогда, в 1931 году, очень увлекались Клемперером, считали его чуть ли не самым великим дирижером.)

Только что кончилась репетиция большого студенческого хора, на котором Данилин дирижировал хоровыми сценами из «Бориса Годунова» и «Хованщины». Бендицкий аккомпанировал. Работа Данилина потрясла его глубиной трактовки, многообразием нюансов, удивительной выразительностью дирижерских жестов.

А ведь началась репетиция с шутки. Николай Михайлович поднял руки — немая тишина, хористы приготовились, растет напряженность... Но почему то подготовка затягивается...

— Как вас звать? — вдруг опустив руки, обратился Данилин к аккомпаниатору, до предела напряженному, «зажатому», готовому, как пружина, вот-вот развернуться и вступить.

— Сеня, — от неожиданности Бендицкий стал даже заикаться.

— Что ж, Сеня, начнем...

Наступила разрядка, кто-то засмеялся, напряженность спала, Данилин вновь поднял руки, и репетиция началась.

После Николай Михайлович нам, хормейстерам, объяснил, почему он поступил так. В дирижировании хором, где более всего существует зависимость от эмоциональной настройки людей, очень важно точно и вовремя начать. Подняв руки, дирижер должен каким-то особым чувством ощутить момент вступления. Нельзя начать раньше, когда хор еще внутренне не подготовился; нельзя и позже, когда уже «перегорел». И то и другое может отрицательно отразиться на исполнении. В данном случае Данилин почувствовал явную «передержку» и блестяще вышел из положения, пошутив с концертмейстером.

Вспоминаю, как репетировали хоры Мусоргского. Их готовили к юбилейному концерту, посвященному 50-летию со дня смерти композитора. В то время мы уже порядочно наслышались о Данилине, со многим познакомились на его уроках хорового пения, чтения партитур и истории хоровой литературы. Но когда он выступил перед нами на первой же репетиции как дирижер, мы были потрясены его неуемной силой, его властью над нами, неожиданно появившимся у нас непреодолимым желанием выполнять все его требования, подчиняться всем его жестам, как-то сразу возникшей уверенностью, что все получится. (Тем более, что до начала работы над хорами Мусоргского, нам в это просто не верилось — уж очень безголосый народ был: теоретики, пианисты, хормейстеры, композиторы.) И объясняется это, очевидно, не только мастерством Данилина, его умением выжать из хора, из каждого певца все его возможности. Дело еще и в том, что он умел внушить хористам (в данном случае — нам, студентам) веру в себя, самоуважение, гордость, что ли. Когда мы пели под его руководством, где бы то ни было — в концерте, на репетиции, в хоровом классе,— мы не только получали эстетическое наслаждение, но и проникались сознанием своего достоинства. Нас это и удивляло и радовало.

После каждой репетиции мы все как один поднимались и восторженно приветствовали дирижера. Данилина это и волновало, и тяготило. Не находя себе места от смущения, он то перебирал ноты на рояле, то немного послушав, уходил из класса. В том, как сильно это на него действовало, мы убедились позже, узнав, что после каждой такой овации ему делалось плохо.

Был он очень человечным. Ни всемирная известность, ни всеобщее преклонение не привили ему ни капли высокомерия. На всю свою жизнь он, большой музыкант, превосходный пианист, блестяще читавший партитуры, удивительный хормейстер и замечательный, волевой дирижер, сохранил черты простого человека — пусть немного грубоватого, но всегда честного, правдивого и высокопринципиального. Да и внешне он, пожалуй, ничем не выделялся. Остриженная под машинку голова, высокий, с залысинами лоб, несколько широковатый, с курносинкой нос, выразительные полные губы, жесткий подбородок, чуть отвислые щеки, небольшие пронзительные глаза, очень правдивые, — под его взглядом невозможно было сфальшивить. Очень хороша была его улыбка, какая-то удивительно теплая, доброжелательная и в то же время с хитрецой, «хитреная», как ее нызывали студенты. Говорил баском, округлыми, как бы булькающими звуками, чуть торопливо. У него была образная, выразительная речь, всегда к месту, пересыпанная народными словечками и оборотами. Иногда его скромность проявлялась очень забавно. Так было, например, в концерте, посвященном юбилею Мусоргского 31 марта 1931 года. Успех подготовленного Данилиным студенческого хора был огромным. Публика неистовствовала. Со всех концов зала неслось: «Данилина! Данилина!» Николай Михайлович ни за что не хотел выйти поклониться, несмотря на уговоры певцов и оркестрантов, среди которых были и профессора консерватории. А когда профессор Софронов-Глинский, положив на пульт флейту, пытался подтолкнуть Данилина, тот схватил инструмент и свирепо замахнулся на флейтиста. И было это так искренне и забавно, что многие, от души смеясь, кинулись к Николаю Михайловичу и почти силой вытолкнули его на просцениум.

В повседневной работе он никогда не был равнодушным. Помнится, что особенное удовлетворение вызывали у него успехи двух «категорий» студентов — весьма слабых или, наоборот, весьма талантливых— таких, как Надя Шварц, Геннадий Лузенин, Владислав Соколов.

Доводилось мне видеть его и взволнованным, и разъяренным. Так, чуть ли не на первом занятии хорового класса мы почему-то расшумелись. Николаи Михайлович сначала растерялся, потом как-то потемнел и быстро вышел из класса. Мы остолбенели, не зная, что делать. А потом все кинулись за ним...

Он был взбешен, ходил взволнованно по коридору и курил. Его окружили и начали упрашивать вернуться в класс. Ничего не помогло — ни извинения, ни просьбы...

Николай Михайлович прорвал наше кольцо и медленно, чуть подгибая ноги, пошел в раздевалку.

Когда он в следующий раз пришел на урок, в классе стояла немая тишина. Мы боялись дышать...

Рассердившись, он мог нагрубить, сделать замечание в самой резкой, даже недопустимой форме. Но за этим всегда чувствовалась такая доброжелательность, такое стремление помочь, подсказать, что просто не оставалось места для обид. Хотелось только сделать что-нибудь такое, чтобы заслужить его похвалу, его теплую улыбку.

И теперь, вспоминая минувшее, все мы глубоко чтим память своего учителя, в котором удивительно сочетались аристократичность духа с врожденной демократичностью, независимость суждений и убежденность с уважением к мнению других и умением прислушиваться к ним, внешняя суровость и строгость с внутренней чуткостью и душевностью.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание