Выпуск № 7 (356) | 1968 - страница 18

пользуются приемы мелодекламации; ритмическая свобода «стихов в прозе» обусловила в вокальной партии безоговорочный приоритет гибкого, выразительного речитатива².

Что привлекло Молчанова в «Черной шкатулке»? Прежде всего — современное, острое социальное звучание, бичующая антивоенная и антирасистская направленность. В стихах Ашкенази, как и в некоторых его новеллах, репортажах, книге коротких рассказов «Яичко», драме «Ночной гость», перед читателем обнажается нечеловеческий мир насилия и постоянно стоящая перед миром угроза неофашизма. Слышится здесь и тревога за судьбы мирного «завтра», и стремление человека слиться с природой; воспеваются и самые обыкновенные радости жизни.

«Вступление» отдано чтецу. Он начинает свой рассказ с истории черной шкатулки, которую он получил из рук худенькой темноволосой девушки. В шкатулке — фотографии.

...Ничего, кроме фотографий.
Женщина, и стена, и негритянская мадонна.
Еврей, выбирающийся из люка на варшавскую мостовую.
И немец, который чистит пулемет.
И дети...
То были лица наших братьев, наших товарищей,
лица, увековеченные светом и вместе с тем пронизанные тьмой,
лица с глазами, распахнутыми настежь,точно
окно, за которым кто-то умер,
с опущенными уголками рта, с морщиной,
не желающей смиряться...

Эти фото — не вымышленный «литературный прием». Они реально существуют. Выполненные крупнейшими чехословацкими фотографами во время войны и после ее окончания, с предпосланными им подписями, фотографии непосредственно входят в поэтико-художественную ткань произведения Людвика Ашкенази: изобразительное и литературное начала слились в нем воедино. Молчанов, таким образом, третий автор «Шкатулки». Он ищет и находит ее звуковой эстетический эквивалент. Его музыка — «размышления по поводу»; почти нигде композитор не прибегает к элементарной иллюстративности.

Основной смысл вступления сконцентрирован в словах, аллегорически отражающих отношение поэта-гражданина к суровой действительности:

— Я должен перекричать канонаду! — сказал я ей. —
На земле все время не стихает стрельба...

За «Вступлением» — опять стихи («Крик»), рисующие трогательный образ новорожденного, который криком заявляет о себе: «Я жить пришел!» — и задает сразу множество вопросов — социальных, расовых. В их последовательности поражает смысловое (и, следом, исполнительское) diminuendo — от громкого, радостного приветствия к еле слышному: «Дышать позволите? И на том спасибо».

Эти два стихотворения органично предваряют в цикле первую часть («Кто ты?»), где музыка, сдержанная, благородная, отражает глубокое чувство отцовской нежности и тревогу за будущее своего ребенка. Отец спрашивает малыша: «Кем ты станешь?.. Неужели ты станешь обыкновенным мужичищем, от которого разит войною, злобой и рисовой водкой? Казармами для резервистов?» Для выражения этого налетающего шквала сомнений, раздумий композитором использованы сложные средства: скупые октавные ходы (на pianissimo) сменяются аккордами, затем — пассажами, устремляющимися в самый верхний регистр, где они неожиданно истаивают, становятся прозрачным фигурационным фоном, замечательно оттеняя в дальнейшем вступление солиста. В конце этой довольно развернутой части — элементы репризности: в аккомпанементе — вновь спокойная, сочная фактура в нижнем регистре, которая приводит к «повисающему» аккорду. На его фоне с легким налетом грусти звучит начальная фраза из вокальной партии.

Очередное Intermezzo — стихи «Доброе утро». Их светлой, солнечной лирике не «противопоказаны» даже самые простые, обыденные, казалось бы, слова, которые вызывают глубокие размышления.

В вокальном «Солнышке» также преобладают безмятежные лирические образы, связанные с детским мироощущением («дети — создания маленькие и любят все уменьшительное»). Сквозь призму детской непосредственности поэт вызывает к жизни множество ассоциаций, раздумий, обращенных к трагической судьбе Хиросимы:

Однажды одна японская девочка посмотрела в небо
и сказала: «Мама, смотри! Грибочек!»

Значимость этого момента подчеркивается и чисто музыкальными средствами: спокойный аккомпанемент из мерно чередующихся восьмых прерывается, сменяясь пронзительным,

_________

² «Из черной шкатулки» — не единственное в советской музыке произведение подобного синтетического жанра. Как на аналогичный пример можно указать на «Пушкиниану» М. Коваля.

застывшим tremolo на одном из самых высоких звуков:

Поэтическое содержание следующих затем стихов — «Утро» (у Л. Ашкенази «Роса») — уносит в мир воспоминаний о светлом прошлом, картинах минувшего детства (на фотографии — человек, в скорбном раздумье стоящий у могилы):

... А ты, я помню, спрашивал меня, кто ночью плакал
здесь,
что на листве осталось
столько слез.

Образная сфера, намеченная в этих частях, двойственна, внутренне контрастна — война и дети. Противопоставление, всегда вызывающее совершенно определенный ход мысли, настолько определенный, что не требует «литературной» расшифровки. Хочется лишь отметить принадлежность этой музыки к тому, нередко встречающемуся сейчас жанру произведений, который можно определить как «детское для взрослых». Чем-то разговор отца с сыном у Молчанова напоминает философские диалоги «Маленького принца» — ассоциация тем более оправданная, что перу Ашкенази принадлежит немало книг для детей, книг, которые и для взрослых представляют немалый интерес.

В последующих трех частях цикл как бы «взрослеет»: они посвящены Женщине. Композиционно это средний раздел произведения. Музыка третьей части — «Блюз о кофейной гуще» — насыщена характерными для этого жанра настроениями — от привычного усталого безразличия до вопля отчаяния. Размеренно остинатный шаг глубоких басов, упорно повторяемая мелодико-ритмическая фигура в верхнем регистре фортепиано подчеркивают состояние полной безысходности в душе угнетенной, бесправной негритянки:

...Черной жизни моей остаток
черной гущей лежит на дне.

Поэтически утонченно раскрываются различные стороны женского характера и в музыке четвертой части («Сигарета»), По своему характеру это как бы продолжение «Блюза» — та же джазовая манера фортепианного сопровождения в духе свободной импровизации, из которой в момент «тихой» кульминации органически вырастает известнейший мотив Гершвина — «Любимый мой». Здесь на какое-то время замирает свободная декламация певца, словно вслушивающегося в знакомые звуки...

Пятая часть цикла «Марихуана», как и стихи, предшествующие ей, воплощает мир глубоких страданий женщины, испытавшей на себе всю тяжесть социальной несправедливости. Ее смятение психологически ярко передано в нервной импульсивности фортепианного сопровождения:

Звучание органа слышится в последних тактах (словно отпевание...). Но и в успокаивающуюся размеренную поступь заключительных аккордов врезаются острые акценты глубокого баса. Надо сказать, что в этой части композитор наиболее «театрален». По сути дела он воссоздает какую-то жуткую слуховую галлюцинацию, преследующую женщину. Она постоянно слышит свое имя — то в исступленном крике, то в свистящем шепоте: «Марихуана, Марихуана, Марихуана». И мысли, острые, беспощадные мысли о себе, о своей, так и не прожитой жизни.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание