Из летописи революционного пятидесятилетия

ПО ПУТЕВКЕ ОКТЯБРЯ

Особыми путями приходило в искусство старшее поколение советских музыкантов. Многим из них путевки в творческую жизнь вручала Революция. К числу таких музыкантов принадлежит и народный артист СССР, лауреат Государственной премии дирижер Константин Иванов, недавно отметивший свое шестидесятилетие.

Наш корреспондент О. Сосновская встретилась с дирижером у него дома.

...На столе — альбомы с фотографиями, рецензии, письма. Мелькают броские заголовки: «Манера Иванова дирижировать оставляет незабываемое впечатление», «Чайковский в крови у русских»... Концерты, концерты... В Рязани и США, в Донецке и Бельгии, в Иркутске и Мексике — и везде успех.

Константин Константинович рассказывает о своей трудной, но необычайно интересной жизни художника.

— Был у меня в Англии несколько лет тому назад прелюбопытный разговор. Подчеркнув обширность гастрольного репертуара, а также то, что дирижирую я на память, один весьма почтенный музыкант заявил: вот, дескать, что значит получить с детства хорошее воспитание в интеллигентной, культурной семье! А ведь ничего этого у меня в детстве не было...

Родился я в городке Ефремове Тульской губернии. Отец, Константин Васильевич, был мастером в музыкальной артели, в свободное время подрабатывал на свадьбах и вечеринках у купцов и мещан. Мать, Прасковья Сергеевна, вела дом, то есть выполняла ту тяжелую и неблагодарную работу, которая была уделом всех матерей в бедных семьях. Мы, ребята, предоставленные сами себе, целыми днями носились по улицам. У нас любили музыку. Отец играл на скрипке, брат Михаил — на гармошке, вечерами в нашем доме происходили репетиции домашнего «оркестра». Меня странным образом волновала музыка; звуки, складывавшиеся в стройные аккорды, казались волшебными. Днем, потихоньку от взрослых, пробирался я за печку, где стоял старенький контрабас, и осторожно трогал струны. Они звучали мягко и таинственно...

Однажды, придя с работы, отец подозвал меня и торжественно вручил какой-то сверток. В нем оказалась скрипка! Маленькая, будто игрушечная, как раз по руке. Было мне тогда 7 лет. Скрипка стала моим другом, ей поверял я свои обиды и мечты. А мечтал я о

музыке, но разве могли родители дать мне музыкальное образование?

Началась революция, затем гражданская война. Голод, болезни косили людей. Наша семья лежала в тифе, только я почему-то не заболел. Уцелел чудом, хотя ходил в чем душа держалась. А вскоре пришло горе: от тифа скончался отец. Старшие братья еще раньше ушли сражаться с бандами Махно, и осталась семья без хозяина. Мою любимую скрипку пришлось обменять на мешок муки. Я горько плакал. Понимал, конечно, что в жизни не все складывается так, как хочется, но сознание этого мало меня утешало.

Стал я отбиваться от дома. Пристал к компании беспризорников. Вид у нас был — не поддающийся описанию: все в живописнейших лохмотьях. Сказал бы кто-нибудь тогда, что стоять мне лет через 20 в безукоризненном фраке перед слушателями Большого зала консерватории, — честное слово, в лицо расхохотался бы...

Неизвестно, чем бы для меня все это кончилось, если бы не армия. До сих пор храню в сердце своем глубокую признательность Красной Армии, заменившей мне родной дом.

Шел 1920 год. В Ефремове расквартировали 13-й Белевский стрелковый полк. Мы, мальчишки, с восхищением глазели на красноармейцев, шагали с ними в ногу, стараясь выглядеть бравыми вояками. Но больше всего восхищал меня оркестр. Я не замечал ни обтрепанных шинелей, ни рваных сапог. Сверкающие золотом трубы гремели торжественно, их звуки казались мне ослепительно прекрасными. Долгие часы проводил я около казарм, наблюдая за репетициями. А потом бойцы познакомили меня с капельмейстером.

Эстонец Иван Юрьевич Миллерман, мой первый учитель... Скромный, безвестный трубач, приласкавший чужого мальчишку. Он был замечательным музыкантом, с чуткой душой, отзывчивой ко всему прекрасному.

Пришел я к нему, стою, переминаясь с ноги на ногу.

— Музыку любишь? — опрашивает он. — Так точно!

— Ноты знаешь?

— Так точно!

И начался первый в моей жизни экзамен. Спустя некоторое время стал я воспитанником полкового оркестра, вместе с ним ушел на Западный фронт. Иван Юрьевич ежедневно подолгу занимался со мной музыкальной грамотой, обучал играть на валторне, трубе, кларнете.

Дальше обстоятельства сложились так, что начал я опять бродяжничать. Перебивался кое-как, однажды едва не замерз, спасибо кавалеристы спасли — взяли к себе. Сбылась моя заветная мальчишеская мечта — попал в кавалерию, да к тому же еще стал горнистом. Верхом на белой «музыкантской» лошадке я казался себе просто великолепным. В кавалерийском полку и состоялась моя встреча с Семеном Михайловичем Буденным. К тому времени (1922–1923 годы) я уже считался «композитором»: сочинял марши, польки, которые наш оркестр исполнял с большим воодушевлением.

Были мы на маневрах недалеко от Москвы, и вдруг прошел слух, что в полк приехал Буденный. Многим из нас не терпелось увидеть легендарного командарма. А мне довелось не только увидеть, но и познакомиться. Кто-то рассказал Буденному про мальчика-«композитора». И вот на привале подходит он ко мне, стройный, с пышными усами, спрашивает:

— Это ты и есть Костя, который музыку сочиняет?

Подошел командир полка:

— Да вы послушайте, Семен Михайлович, какие он марши закатывает!

И оркестр сыграл одну из моих пьес. Буденный ее одобрил, чем я был горд несказанно. Забегая вперед, расскажу о второй встрече с Буденным, определившей мою судьбу. Она произошла в Москве, в 1927 году. Я служил тогда в кавалерийском полку, который размещался на Ходынке, в Октябрьских казармах.

Семен Михайлович прибыл в полк прочесть лекцию. Когда я подошел к нему, он меня сразу же узнал:

— А, Костя! Как успехи? Музыку продолжаешь сочинять?

Я показал ему свои новые марши.

— Учиться тебе, парень, надо. Серьезно, по-настоящему. Нам нужны хорошие музыканты. И уехал. А через несколько дней вызывает меня командование и выдает направление в музыкальный техникум имени Скрябина (теперь училище при Московской консерватории).

Вот ведь какой человек — при всей своей занятости успевал найти время для каждого. А до чего веселый, общительный, простой в обращении с людьми! Помню, на привале как возьмет гармошку в руки, как войдет в круг, как начнет лихо отплясывать — тут уж никто удержаться не может, ноги сами в пляс идут.

На рояле стоит большая фотография, где Иванов снят рядом с Буденным. Снимок, видно, сделан недавно.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Из летописи революционного пятидесятилетия

ПО ПУТЕВКЕ ОКТЯБРЯ

Содержание