Выпуск № 4 (341) | 1967 - страница 60

с места, схватил и письмо [зачеркнуто! Нины, разорвал и то, но тогда \\u0436е Ахматова вырвала его у меня и не дала разорвать на¹⁸ мелкие кусочки.

Я не мог у ней остаться, мне кажется, я и ее саму выбросил бы за окно или в Арно. Она, однако же, немного поняла, в чем дело, стала меня довольно горячо бранить и усовещивать, говорит: «Чтó вы это делаете, вы совсем сумасшедший? Да вы знаете ли, чтó такое ваше «письмо Нин ы»? Вы знаете ли, что это просто ваш chef d'œuvre, я вчера и третьего дня нарочно читала «Герой нашего времени», оно нисколько не хуже письма Веры. (Вот до чего оно ей нравилось: женщины всегда так, вечно не в меру преувеличут то, что любят.) Если вам столько нравится, зачем вам не было прежде сказать мне? Не остались ли вы холодны, когда я его читал на прошлой неделе. — Таков мой характер, я не умею много говорить, для Вас я не могу же себя переделать. И проч. и проч.

Мне стало жалко III-го письма: потому что Ахмат[ова] тут стала уверять меня, что и оно очень-очень хорошо, чудесно и проч. и проч.. но все-таки письмо Нины лучше. Кончилось тем, что я все-таки ушел от нее в досаде, в гневе, обещал себе никогда больше не писать, не дотрагиваться больше до пера, когда так скверно идет. Эти проклятые рыбьи натуры, как Ахмат[ова] и Нат. Ив.¹⁹, когда-нибудь отправят меня на тот свет. Мало ли что я в тот вечер думал: а кончилось тем, что не стану больше писать.

Не прошло 1/2 часа, Ахматова прислала мне записочку (уже было 11-й час вечера): «Ради бога, пришлите мне те куски, которые вы положили в карман. Я все подобрала и завтра перепишу. Видите, как вы самолюбивы и избалованы, что не можете перенести хладнокровно ни малейшего замечания. Если вы полагаетесь столько на меня, чтоб разорвать написанное и задуманное с любовью от одного слова, не так понятого (скажу мимоходом), то положитесь и теперь, когда я вам скажу, что письма Ваши оба должны быть напечатаны]. Я не посоветую вам ничего, что могло бы повредить вашей славе. Предоставьте мне переписать третье письмо, а о втором я не беспокоюсь, оттиск есть у Руновской²⁰. Пришлите же лоскутки, перестаньте упрямиться, право, это ребячество».

Но у меня не было никаких лоскутков. Все-таки она предобрая женщина и меня очень любит, я ей написал тотчас хорошее письмо в благодарность, где рассказал, что не самолюбие и не избалованность меня вывели из приличного хладнокровия, но злоба на самого себя. На другой день мы хотели склеить, ничего нельзя было читать; разумеется, ей я не позволил переписывать, сам тоже не хотел (письмо мне было противно, да я же не могу перечитывать свое), я взял да написал новое письмо; вчера вечером только его кончил. Ахматова сказала, что это письмо еще лучше прежнего, а все письмо Нины лучше. Я не сердился больше, но хотел было его не печатать, а только два первые, но она говорит, что непременно должно. Я его и отправляю.

Второе же письмо посылаю разорванное, прочитать не трудно. Ахматова, прочитав его, сделала 2 надписи: одна относится к последней странице, первая же — ко всему. Из них ты увидишь, что ей оно очень нравится. Кто знает, м[ожет] б[ыть], другим и не понравится совсем или мало. Ну, да теперь кончено, я не стану писать их еще раз. Каковы есть, так и хорошо. Но вот беда: Ахмат[ова] уверяет, что, пожалуй, цензора вовсе запретят либо много вычеркнут. Мы оба думаем, что лучше все

долой, но не позволять выпусков. Ахмат[ова] говорит, что там нельзя выпустить ни одного слова, иначе все действие потеряно.

Если запретят, то напиши так: II. Письмо Нины (*). Это письмо не может быть напечатано, и потом продолжай: III. Письмо к Нине. — Отставок, я думаю, нигде не нужно делать в обоих письмах больше, чем я поставил, потому что оба письма без отставок и в мысли, все думано и писано разом. Но, пожалуйста, чтоб подлецы корректоры или цензоры не меняли и не улучшали моего слова, как я написал, дурно или хорошо, пусть так и будет. Я недавно читал свою статью о Брюлл[ове]²¹ (Ахмат[ова] привезла из Неаполя, она с Руновск[ой] была в большом восхищении) и во многих местах встретил такие казенные пошлые, вероятно, улучшенные выражения и слова, которые на меня не похожи и которых я терпеть не могу. Неужели я мог сказать: Брюллову смертельно хотелось (наверное, у меня было: Бог знает как хотелось). Лучше вычеркивать совсем, чем улучшивать этак. Или еще: в манере Рембрандта (у меня, думаю, было: на манер...), или более (я пишу больше), или: имеющий перейти, или: лучше всех других членов семейства и проч. и проч. Я всего не припомню; потом вдруг: транстеверинка, лазарони (когда я именно просил лаузарони).

Кстати: под заглавием 2-го или 3-го письма сделай выноску (*) следующего содержания: «У нас в России до сих пор мало, кажется, знают итальянский язык, поэтому в журналах и разных книгах пишут итальянские слова совсем не похоже на итальянское произношение. По какой-то старинной методе и привычке пишут слова, держась буквально ортографии их по-итальянски, отчего и выходят странности. Но я бы спросил господ авторов, почему они не пишут нынче: Шакспеаре, Лeaре, Дюмас, Гюизот, Мирабеау, вместо: Шекспир, Лир, Дюма, Гизо, Мирабо. Отчего же позволительно будет писать теперь: лазарони, Джиованни, Маджиоре, Джиотто, вместо: лаузарони, Джованни, Маджоре, Джотто и проч.; отчего же необходимо писать теперь Транстевере и транстеверинка? Этих двух слов вовсе даже нет на итальянском языке: по-итальянски говорят и пишут: Трастевере и трастеверинка; откуда те у нас появились, не знаю, должно быть, с французского, это самое вероятное. Но кто не уверен в настоящем произношении, пусть лучше бы выписывал слово иностранными буквами. Мы же не покоримся существующим ошибкам и станем и нынче, и всегда вперед писать итальянские слова (как и все иностранные вообще) так, как они произносятся, а не как-нибудь иначе. Не на нашей ли стороне будет резон?»

Это будет урок и Краевскому²² и прочим. Если это замечание будет напечатано в Библиотеке, все-таки покажи или прочти его Краевскому либо помести перед «рассказами», иначе они опять там наворотят чуши по-своему.

Я думаю, теперь все три письма можно показать и Л. Кл.²³ и С. Ник²⁴, потому что теперь слишком ясно, что много там выдуманного, если только не все. В нынешних двух больше 3/4 выдумано; но вот об чем я готов биться об заклад: никогда никто не разберет, что правда, что выдумано. Многие подробности так верно написаны, что иной побожился бы, что это было взаправду, а м[ного] ч[его] совсем нет. Я пробовал с Ахм[атовой], и она именно все время попадала навыворот. Вероятно, так будет и с другими. Наприм[ер], про горничную выдумано решительно все, от первого до последнего] слова. Прощанья и у меня бывали такие, только не с Ниной. Церкви отроду не бывало, etc, etc.

Еще кстати: я много смеялся вот чему. Я долго не мог решиться, умрет ли муж Нины, или будет это сон, или никто не умрет, или Феличетта²⁵ умрет, потому что от этого обстоятельства очень многие подробности зависели, тон письма и ответа, так сказать, следующая за письмами жизнь обоих: Нины и меня, на что им решиться, как друг другу говорить про эту смерть etc. Поэтому я долго взвешивал все подробности, рассматривал со всех сторон. Бывало, войду к Морелли²⁶ или к Бисте²⁷(в комнатку) и говорю с жаром: я переменил, муж Нины не умрет! — Ну, слава богу, говорит Морелли, вы по кр[айней] мере не пойдете на галеры; теперь, вы знаете, наказание за смертоубийство. В другой раз я пишу, Биста отворит немного дверь, просунет голову и потихоньку спрашивает: что ж, убит? — Да, кажется, придется, — Oime²⁸! Ну беда! Пойти сказать сеньору Карло. Приходит Морелли: правда, говорят,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание