Выпуск № 4 (341) | 1967 - страница 31

В роли Снегурочки...

ников, чтобы лотом строго и требовательно поговорить с ними, поддержать удачи, пожурить за ошибки, подсказать путь их исправления. И не раз случалось, что на другом конце провода сердились и плакали — Елена Климентьевна была непоколебимой.

Добрейший и чуткий человек, она не знала компромиссов ни в искусстве, ни в жизни, обладая на редкость обостренным чувством справедливости. И не было случая, чтобы Елена Климентьевна не пережила чужую обиду, как свою, а быть может, и сильнее. И вспоминая совсем еще недавние вечера теплых дружеских бесед, затягивавшихся порой далеко за полночь, при непременном участии ее мужа и верного друга Антона Осиповича, я мысленно вижу Елену Климентьевну в ее гостиной, украшенной замечательными картинами знаменитых русских художников, вижу ее глаза, то излучающие радость и свет, то горящие справедливым возмущением. И если сказать, что Елена Климентьевна была замечательным педагогом, — это значит сказать очень мало. Она была воспитателем душ своих учеников, любовно и терпеливо взращивая их нравственные идеалы, их гражданские чувства. И неслучайно, если кто-нибудь — очень немногие — не оправдывал ее надежд прежде всего как люди, она не вспоминала о них, а если и вспоминала, то с горечью.

Я не забуду вечера, когда, проводив Елену Климентьевну в последний путь, у ее ближайшего и верного друга Таисии Алексеевны Устиновой собрались ученики Катульской — и бывшие, и еще только начавшие консерваторский курс. Их было человек шестнадцать, и все они, подавленные горем, осиротевшие, потерянные, жались друг к другу, как бы инстинктивно стараясь сохранить то тепло, то объединявшее их высокое духовное начало, которым так щедро стремилась наделить их Елена Климентьевна в работе, в беседах, воспитывая в них потребность к чтению, поощряя внимание ко всему прекрасному, к общественным делам... Вспоминается мне ее радость, когда ее ученицы в студенческой концертной бригаде посетили Колыму и Чукотку, как она переживала их восторженные письма, как гордилась тем, что они приносят людям счастье приобщения к искусству...¹

Общение с Еленой Климентьевной было и «моими университетами». Чаще всего наши беседы, естественно, посвящались музыке — музыке и пению. Елена Климентьевна всегда подчеркивала, что эти два понятия нельзя разъединять, что пение есть прежде всего музыка, что вокальная технология всегда должна быть подчинена музыкальной выразительности. И это она доказывала всюду — ив классе, и в своей творческой практике.

Моя первая встреча с искусством Катульской состоялась в Большом театре где-то в 1932 или 1933 году. Елена Климентьевна пела Снегурочку, а я в качестве «широкого демократического зрителя» сидела на галерке. Это одна из самых моих любимых опер с детства, я всегда остро реагировала на ее музыку, не понимая тех, кто находил ее холодной... Но кого бы я ни слышала в этой партии, никто не в силах был затмить того впечатления, которое произвела на меня тогда Катульская... Только зазвучала ариетта Снегурочки «Как больно мне» — слезы неудержимо полились из глаз... Так выразительно правдива была жалоба отвергнутой Лелем Снегурки, так горько было ее первое в жизни разочарование... Но это достигалось не подчеркнутой выразительностью, а было следствием глубоко пережитого чувства и редкой музыкальности певицы, тесного слияния певческой интонации с интонацией музыкальной. Так хорошо знакомая музыка приобретала новое, неповтори-

_________

¹ См. статью Н. Балахтиной и Ю. Блинкова «Письма с далекого Севера» в журнале «Советская музыка» № 11, 1963.

мое очарование, словно она впервые рождалась тут же на сцене, в пении этой Снегурочки — и каждый интервал, каждое движение мелодической линии приобретали проникновенную красоту. И особенно запал в память тот свет, которым озарился в конце ариетты тембр голоса певицы при переходе музыки из минора в одноименный мажор.

Это было одно из самых величайших моих музыкальных впечатлений в жизни, равное, быть может, последующим впечатлениям от Хейфеца, Рихтера или Караяна... К тому времени я слыхала уже много выдающихся певцов, но такого чисто музыкального потрясения еще не испытала.

И, вероятно, это искусство возрождения музыки в первозданной чистоте чувства, вызвавшего ее, есть то, что всегда обеспечивало певице признание аудитории, что делало незабываемым каждое ее выступление.

На сцене и на эстраде Елена Климентьевна наглядно доказывала тезис, который так энергично потом проводила в педагогической практике, тезис столь же известный, сколь и часто забываемый. Он гласит о том, что сама музыка рождает образ. Надо только уметь ее слышать и уметь передать это «слышание» своей аудитории.

Как пример могу привести трактовку Катульской известного романса Рахманинова «Вчера мы встретились», в котором певцы обычно стремятся к драматическим акцентам. Помнится, я услышала его в исполнении Катульской впервые по радио, где-то в конце сороковых или начале пятидесятых годов. Это была трансляция ее концерта из Малого зала консерватории. Возможно, потому, что зрительного «ряда» здесь не было, я впервые столь отчетливо «увидела» героев этого романса, поняла всю глубину трагедии, вдруг прорвавшейся сквозь мимолетность случайной встречи. Только голосом, его интонационной выразительностью певица передала психологический подтекст этой вокальной сцены, раскрыла почти невысказанную драму когда-то близ, ких людей, волнение их еще не угасших чувств...

На нотах этого романса (который, как известно, посвящен композитором чете Керзиных, имевшей большие заслуги в деле пропаганды русской камерной музыки; Елена Климентьевна была очень близка с Марией Семеновной Керзиной в последние годы ее жизни, и многое взяла от этой прекрасной музыкантши, проходя с нею камерно-вокальную литературу, в том числе и лирику Рахманинова) рукою Катульской написано; «Ритм, контрасты, интонации, точное выполнение указаний автора». Действительно, эти замечания как будто исчерпывают требования к исполнителю романса. Но, взглянув в ноты, мы увидим, какие сложные задачи поставил перед певцами композитор, как много нужно мастерства, чтобы их выполнить.

Рахманинов строго регламентирует все динамические и агогические нюансы, точно поясняя, как надо спеть каждую фразу, даже слово. Он указывает и форму исполнения всего романса, намечая части, объединяя их движение к кульминации. Эта форма предельно соответствует и поэтическому тексту, и развитию собственно музыкального образа. Певцу нужно не только выполнить все указания автора, но, главное — прочувствовать их, живо представив внутренне насыщенный драматический подтекст взволнованного рассказа, внешне, казалось бы, даже банального по ситуации.

Первые фразы романса звучат достаточно «нейтрально»: декламация и нюансировка подчеркивают слова, создающие экспозицию повествования: «Вчера мы встретились; она остановилась, я также...» В каждой из этих трех фраз певица, следуя музыке, выделяет последнее слово, характеризующее действие. Но уже с эпизода un росо piu mosso на первый план выступает эмоциональное содержание, развитие чувства. И даже когда наступает tempo I, описание действия уже тесно сплетено с чувством нарастающей душевной боли, сожаления... Во фразе «бедняжка улыбнулась» слышатся сдерживаемые слезы — певица разделяет эти два слова едва заметной цезурой и произносит первые слоги так, что слушатель понимает, каким трудом досталась эта улыбка. Дыхание, взятое перед фразой «ради бога, велела мне молчать», вызывает ощущение поспешного жеста героини, выдает ее испуг, боязнь услышать слова сочувствия или сожаления...

Резким контрастом к внешнему действию «...отвернулась, и брови сдвинула, и выдернула руку» звучит голос певицы на словах «прощайте, до свиданья...» В них столько затаенной любви, и нежности, и ласки, и... муки! Новый взрыв отчаяния героя подводит к психологической и музыкальной кульминации «...на вечную разлуку, прощай». И снова трудно сдерживаемые нежность, любовь и жалость пронизывают фразу «погибшее, но милое созданье», которая от f через diminuendo подходит к pp. Все эти краски и выразительные нюансы объединены абсолютной точностью ритма, который никогда не приносится в жертву чувствительности. В этом смысле исполнение Катульской подлинно классично.

По силе воздействия, по емкости психологического содержания, доведенного до почти зримой конкретности¹, интерпретация Катульской этого

_________

¹ «В Вашей передаче рисуются целые картины человеческой жизни так четко и ясно, что их

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В роли Снегурочки...

Содержание